Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Шевелилась в душе какая-то лесная избушка, уход душою во все хорошее, тихое, когда можно было бы зажить безмятежно и просто.

Правда, старое нет-нет да и наплывало, накатывало. Все, что было, что прошло уже, что было позади, там, в городе, вдруг иногда так начинало тревожить, что Павел Матвеич опять хватался за свои испытанные старые якоря, вроде: «Так держать!», «Вживаться!», «Стоять насмерть!» Но, как только это отваливало, он становился самим собой, летел к Елене Сергеевне и впрямь на каких-то душевных крыльях, и ему становилось легко и спокойно с нею.

Елена Сергеевна не выражала своих чувств открыто, не высказывала их, в ней не было даже намека на то законное чувство ожидания того, что произойдет, что скажет ей мужчина, которое свойственно, пожалуй, каждой духовно развитой женщине, — она словно просто ждала, как все сложится само собою, и отпускала время на все полной мерой.

Правда, раза два она как бы мимоходом спросила его, что почти ничего не знает о том, кто он, как жил.

Павел Матвеич съежился внутренне при этом, сделал вид, что все понимает, что для этого как бы не пришло еще время, ответил ласково, вкрадчиво:

— Потом, потом все расскажу.

И на время для себя как бы уладил этот вопрос. Но сам-то он понимал, что этим и так себе не отделаешься. В любви должно быть выяснено все до конца. Иначе утаенное потом подточит многое в крепкой плотине любви, просочится где-то, и уж ничем не залатаешь тогда, прорвет и снесет все дорогое, неимоверно дорогое сооружение.

"Он уже берег это сооружение, которое молчаливо у них складывалось, поверял себя в том, может ли он любить так, как иные любят, так, как у него никогда не было, потому что на любовь смотрел он просто и иного понимания этого чувства еще у него не было. Не было! Но оно же уже складывается! И он медлил. Но медлил так, чтобы ей казалось: время их еще несколько не приспело, надо подождать.

При прощании он — конечно, не на людях! — целовал уже у нее руку, был с нею на «ты», почти все знал о ее жизни, кое-что рассказал и о своей. И его больше всего волновал теперь вопрос не о том, что будет ли он принят, — принятым он уже был, — а будет ли он прият со всем тем, что у него было, со всем тем, что он должен сообщить ей.

Особенно его пугало именно то, что он должен был сообщить Елене Сергеевне, и как она это воспримет.