Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Старый со смехом потрепал его по макушке и, хрустнув костями, уселся обратно на банку.

– Все, братцы, – хрипнул довольно. Вытирая под ушанкой пот, заключил: – На уху есть. Не стыдно возвращаться.

– На уху? – хмыкнул я, бездумно обнимая сына. – На весь поселок варить собрался?

– Да хоть и на весь… Почему нет?..

– Ну-ну.

– Алексей и Михаил должны подтянутся. Понятно, что семьями. А там еще… То ли сослуживцы твои, то ли однокашники из академии, то ли все в куче.

– Сообщаешь, как всегда, вовремя, – буркнул я, слегка ошалев.

"– А че нам?.. Главное, чтобы стол не пустой был. А с нашими хозяйками – это исключено. Остальное по ходу дела отладим, – заверил с тем же спокойствием. А потом, резко переключившись, вдруг без каких-либо прелюдий зарядил: – Я че сказать-то хотел… Повезло тебе с женой, е-мае. Как смотрит на тебя, замечал? Как на старшего. С уважением. С лаской. От души угождает. Все при том, что стержень в ней самой – железобетон. А почему? Потому что любит. Как есть любит. С возрастом такие вещи, знаешь ли, невооруженным глазом видишь, – акцентировал, покряхтывая.

– И ты, смотрю, остепенился. Гибче стал. Проще. Человечнее. Сам, чуть что, ее глазами ищешь.

– Да не грузи, – толкнул я глухо. Каждое слово отца гвоздем входило в броню. Нутро под ней заныло и тотчас забродило, давая максимально неловкую хмельную реакцию. – К чему этот треп?

Но бате – хоть бы хны.

– Зная тебя, честно, и не думал, что вы с Людмилой Ильиной… кхе-кхе… – прокашлялся, когда я, ясен хер, мрачным прессом даванул, – …что вы вообще когда-нибудь на одной волне сойдетесь.

Даже планов таких не строил. Представь мое изумление, когда здесь, – кинул взглядом за плечо на дом, – вас вдвоем застали. Думал, разорву тебя. Ну потому что… Знаю же подлеца! Такую девчонку попортил! Жалко же… Жалко, – пробрюзжал и, заморгав, так тяжело сглотнул, что у меня внутри все сжалось. А когда отпускать стало, долбаная часть со свистом ушла вниз. – Потом беременность… – пробормотал, глядя на беззаботно пританцовывающего в кольце моих рук «Добрыню».

Сцепляя пальцы на запястье, с трудом держался, чтобы не стиснуть мелкого. От него сейчас штормило, мать его, аж вело. – Снова думал, убью… Но сошлись. А потом, смотрю, притерлись. Срослись. Выстояли. Знаю, что тебе на горло своему характеру пришлось наступать. Вот тем, что смог – горжусь, – выдал, прижимая ладонь к груди, словно под гимном стоим. – Семья – самое дорогое. Что бы вокруг ни творилось – цени, береги, держи. Не просри.