Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сейчас Ева проклинала себя, но я понимал: если однажды — не приведи Тьма! — правда откроется и какой-нибудь из скелетов, спрятанных в шкафу, выпадет наружу, вся эта бездна презрения обрушится на мою голову. Сметёт гигантской волной ростки взаимопонимания, уничтожит всё, чего я добился, и любую надежду исправить ошибки. Катастрофа! Наблюдать, как Ева корит себя за то, в чём нет её вины, было невыносимо, но что я мог сделать? Либо так, либо самому вариться в котле её ненависти.

* * *"

"Ранним утром я поднимался на смотровую площадку, с которой открывался изумительный вид на зелёное море садов и далёкие пирамиды дюн.

Внизу шумели деревья. За куполом ветер гонял по склонам караваны песка. Пока Аилин и Махаллат думали, как защитить свой народ, я наблюдал за солнцем, что медленно выползало из-за стены на краю пустыни, и вспоминал, с какой досадой смотрела на меня Ева. Когда ночью я откидывал одеяло, чтобы лечь рядом, по её лицу пробегала тень. Я протягивал руку — и жена отворачивалась. Заключал в объятия — и она каменела.

Я её понимал или, по крайней мере, пытался себя в этом убедить. То, что я сделал с ней… То, что сделали с ней другие…

Раньше супруга с трудом терпела меня в огромном доме, а теперь была вынуждена делить одну комнату, одну постель. И я дарил Еве возможность проснуться в одиночестве. Мне хватало ночей. Сладких и горьких. Жарких и пробирающих до костей холодом. Страстных и насквозь пропитанных безразличием. Странных ночей, мучительных, в которых любовь и ненависть, счастье и боль, отчаяние и надежда были неразделимы.

Супруга принимала меня, позволяла целовать, но её тело не отзывалось на ласки.

Этим утром я стоял у парапета на смотровой площадке. Первые лучи солнца показались из-за стены, когда рассветную тишину, хрупкую, как стекло, взорвал металлический звон колокола. А затем колокола оглушительно и тревожно зазвучали повсюду. Множество разрывающихся колоколов. Инстинктивно я впился взглядом в стену на горизонте, и в этот момент поток лавы пробил плотину. По пустыне растекалось раскалённое красное море.

Неотвратимо неслось на город, поглощая милю за милей песчаных дюн. Я замер, и все, кто проснулись от звона и выглянули в окна, замерли тоже, судорожно вдохнув. Сердце сжалось. На периферии сознания билась мысль: «Выдержит ли купол? И что, если не выдержит?»

Надо было отыскать Еву, но я оцепенел — стоял и беспомощно смотрел, как несётся на меня смерть. Лава хлестала из пробоины в кирпичной стене. Воздух сотрясался от колокольного звона.