Я, помнится, разозлился на нее даже крепко. У меня перед делом и так нервы на взводе, а она все свое жужжит и жужжит, брошь да брошь…
Митченко, действительно рассердившись, сделал несколько глубоких вдохов, словно ему не хватало воздуха.
Я показала ему фотографию Елены Григорьевны, которую пересняла на свой смартфон. Ту самую, на которой, на мой взгляд, брошь была запечатлена наиболее удачно.
— Лельку здесь не узнать, разве что по брошке этой. — Митченко ткнул пальцем в экран. — А я, как увидел на ней эту брошь, так все сомнения у меня и отпали.
Пробыл в каком-то ступоре до самой ночи. А всю ночь глаз не сомкнул, все думал, думал… Как же, мыслю себе, так. Выходит, обманула она меня тогда, специально застращала, чтобы из города, значит, спровадить. А сама все золотишко себе заграбастала. И ведь наглости же у нее хватило, чтобы в брошке этой щеголять, никого не опасаясь. Думала, небось, что меня в живых уж нет, раз за столько лет не объявился. И вот что больше всего обидно: я столько намыкался, мы с Оленькой бедствуем, а она живет себе одна в хорошей квартире и в ус не дует.
Мало того, у нее еще сын и внук уже взрослый. И оба холеные, явно не бедствуют. Одеты с иголочки, и у обоих машины. Вот как мне было не обозлиться?
Старик опять замолчал, тяжело дыша.
— Я ведь убивать ее не собирался, — заявил он, глядя не на меня, а прямо пред собой, словно обращаясь к какому-то невидимому собеседнику. — Я просто поговорить с ней хотел. Мол, как же так, Леля, как ты вообще могла так поступить, и это после всего, что между нами было? Мы же вместе собирались быть всю жизнь.
Вот в тот день, когда Оленька с Матвейкой в поликлинику пошли, я и решил поговорить с Лелькой, знал ведь, что вернутся они нескоро, там очередь всегда. Ну вот, поднялся я со своей консьержской стойки к себе на этаж, в ее дверь звоню. А она в глазок поглядела да еще спросила, кто там. — Тут старик усмехнулся. — Видишь, по всем правилам поступила, а ведь не помогло.
Митченко как будто злорадствовал.
— Ну я сказал, консьерж я в вашем подъезде, Юрий Валерьянович.
Она не сразу открыла, думала еще несколько секунд — открывать или нет. Потом любопытство, видать, пересилило. Что, дескать, консьержу могло понадобиться. Она и открыла. А я сразу в квартиру вошел и ее от двери оттеснил, значит, и дверь за собой прикрыл. Она сперва вроде как возмутилась, а я ей с ходу и говорю: «Что, Леля, свиделись мы с тобой. Узнаешь?» Она застыла с открытым ртом, глядит, будто покойника ожившего увидела.
