Задремать тоже не получится, так что я задумался. В дороге именно что думать и остается, а пути нам часа на четыре.
Если получится сделать, как задумали — сделаем большое и правильное дело. По-настоящему правильное, из тех, которые не делать нельзя. Но долг мой на этом не закроется. Он никогда не закроется на самом деле, потому что каждый раз, когда я засыпаю, перед глазами встает одна и та же картина: расстрелянная машина, лужи крови на мокрой грязи и тела. И среди них жена и сын. Сына там не должно было быть, они случайно встретились, и жена попросила его подвезти.
Так свидетели потом показали. Их расстреляли у самого поворота к больнице, из автоматов, стараясь убить всех без всякого даже смысла, из чистого живодерства. И тех, кто не умер сразу, добили выстрелами в голову. Жену добили. А сын умер при обстреле. Сын, которого жена родила перед самой войной, с которым на руках мы прорывались сквозь разрешения, панику, с которым выживали после, прошли страшный Пятый Год. И затем пришла банда, и на этом его жизнь и жизнь его матери оборвались.
А моя жизнь закончилась. То, что от нее осталось, так это желание мстить. Выводить эту сволочь как глистов, всех поголовно, где бы ни встретил."
"Дай Бог мне выжить в том, что меня ожидает. Смерти я не боюсь, совсем, я уже умер, но я хочу охотиться и убивать дальше. И не только за себя. За этих женщин, что я привез, за тех, кого расстреляли в Бежецке и Фурманове, за тех охранников, которых убили, чтобы угнать ту самую Петрову Наталью Константиновну и продать ее на рынке другой банде.
И всех остальных, которые ловят и продают людей, убивают за лекарства, чтобы их продать, а деньги пропить, проиграть и купить на них наложниц. Много за что. Возле Грязовца одно время гуляла банда, которая просто убивала людей в проезжающих машинах и подводах. А затем они смотрели, есть в грузе что-то полезное или нет. И если не было, то просто уходили, оставив за собой трупы. Их мы поймали, гонялись с полгода, они за это время человек двадцать в районе убить успели.
Откуда их столько развелось? Не только власть ослабла, этого мало.
Страшнее другое — множество людей в первые годы после нападения выживало. Выживали всеми силами все, я сам тот ужас помню, но каждый делал это по-разному. Кто-то вместе, защищая друг друга, а кто-то за счет жизни других. Умри сегодня ты, а я завтра. Смерть перестала быть событием, она была везде, превратилась в обыденную реальность для большинства и в способ выживания для некоторых. А потом и в развлечение.
