Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Стас Алейников и Димка Синицын тоже были там, сидели в засаде. А может быть, они находились в наблюдателях и расположились дальше и ближе к реке, чтобы первыми засечь группу душманов.

Мартынов, вооруженный пулеметом, ждал тут же, на сопке, в группе боевого обеспечения. В зависимости от ситуации, он, вместе с еще одним стрелком, должны был выдвинуться в тыл к нарушителям и обеспечить заслон. Ну или прикрыть действия группы нападения.

— Зря ваш особист все это затеял, — пробурчал Курбан, сжимая трясущиеся руки, словно для молитвы.

Одетый в один только бушлат, в тот самый, в котором его и взяли, он уже промок до нитки и дрожал от холода.

— Помолчи, — проговорил я.

— Он обрек нас на верную смерть. Молитесь вашему богу, если, конечно, веруете, чтобы нас убили быстро, — продолжал старик, сбивая голос то ли от страха, то ли от холода, — иначе всех нас ждет страшная судьба.

— Зачем ты это сделал, деда Курбан? — Спросил тихо Алим, — зачем ты связался с душманами?

— Душманы, — хмыкнул Курбан, — это для вас они «Душманы».

Смутьяны, если по-русски. Но для меня они были надеждой. Надеждой на новую, лучшую жизнь.

— Нашел на кого надеяться, старик, — хмыкнул я.

Курбан медленно обратил ко мне свое лицо. Его кругловатые очертания проступили в темноте, спасал от который только приспособившийся глаз.

— Тебе не понять, мальчишка. Ты родился в СССР, в этой стране безбожников. Ты не знаешь другой жизни. Ты не знаешь истинного Бога. Ты слаб, напуган и скован по рукам и ногам твоей безбожной идеологией.

Я хмыкнул.

— Да? Но почему-то «слабый», «напуганный», «скованный по рукам и ногам» человек сейчас свободен. А еще смотрит на тебя без страха. А ты в наручниках и трясешься словно пес. Куда привела тебя твоя жажда «лучшей жизни»?

Старик не нашел что ответить. Он только опустил взгляд и коснулся сплетенными пальцами лба. Что-то тихо зашептал.

Может, молился? Впрочем, неважно. Слов его не было слышно. Их поглощал все нарастающей шум дождя.

— Тебе страшно? — Приблизившись, спросил Алим.

— Нет.

Алим поджал губы.

— А мне страшно.

— Почему?

Канджиев медленно поднял голову. Обратил лицо к дождю, и капли нещадно забарабанили по его коже.

— Граница будто бы злится. Она рассержена.

— На кого?

— Я не знаю, — вздохнул Канджиев. — Я боюсь, что на меня.

— Она не может злиться на тебя, — сказал я, подыгрывая Алиму.