Ты никогда не сделала мне ничего плохого.
— Я тебя любила, — сказала Инга.
— А теперь ты меня больше не любишь? — спросил Мариус.
Она помедлила.
— Ты исключил меня из своей жизни. Может быть, если я снова пойму тебя…
— Да, — сказал наконец Мариус.
Она достучалась до него своими словами. Убедила его. Да, он был недостаточно откровенен с ней. Да, основой любых взаимоотношений должна быть искренность. Инга видела по его мимике, как в его голове пробегают все эти мысли. У нее получилось высечь первую искорку надежды.
Надежды, что она сможет выбраться живой из этого ужаса.
— Хорошо. Я все тебе расскажу, — произнес Мариус с видом торжественной серьезности.
Он пододвинул себе стул и сел напротив Инги. Того, что она все еще была связана, что он еще не установил равного положения между собой и ею, Мариус, казалось, не замечал, а сама Инга не решалась говорить об этом. Если муж только заподозрит, что она хочет его обмануть, все потеряно."
"— Итак, с чего мне начать? — Мариус провел рукой по лицу.
Он выглядел уставшим и намного старше своего возраста; от него исходил страшный запах немытого тела. — Я начну со своей семьи, — объявил он наконец. — Ты должна знать, Инга, откуда я родом. Мой отец — самое отвратительное чудовище, какое ты себе только можешь представить. Он пьянствует и дрыхнет, а если между делом найдет работу, то в кратчайшее время снова ее потеряет, потому что по большей части настолько пьян, что попросту не в состоянии покинуть свою кровать.
Я жил в самой отвратительной части Мюнхена. Высотки. Социальное жилье. Моя мать — дрянь. Она пьет почти так же много, как и мой старик, а когда они оба как следует наберутся, то начинают колотить друг друга. Они настолько сломлены, что ты едва ли можешь представить себе двух таких людей. Когда мне было пять лет, отец сломал мне руку. Не нечаянно, нет. Он был зол, потому что не мог найти в доме денег, чтобы купить водки, и заподозрил меня в том, что я прибрал себе семейную кассу.
А семейная касса представляла собой пустую стеклянную банку из-под соленых огурцов, в которой иногда лежало немного денег — социальная помощь, которую не пропили сразу. Эта банка стояла на самом верху, на полке, до которой я вообще не мог добраться, даже если б встал на нашу лестницу, пригодную только для свалки. Но это моего отца не интересовало. Он схватил меня, положил мою левую руку на спинку стула и сломал мне кость. Просто так, словно ломал спичку.
