Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

- Простите! Простите!

- Айя, что ты? Поднимись немедленно, - испугалась та. – Ишь, что удумала, давай, вставай.

- Простите меня!

- Что сделано, того не вернешь. Вина наша останется при нас, и с нею нам жить, сколько отведено судьбою, – сказала мягко Эммалиэ, погладив её по голове. Айями заплакала, и каждый всхлип отдавался ноющей болью в подреберье.

Из соседней комнаты прибежала Люнечка, где она играла с новой своей любимицей, второй Динь-дон, которую доставили из комендатуры, пока Айями пребывала в горячке.

- Мама, баба, Динь-дон хочет кашку. Почему вы плачете? Вы голодные? Динь-дон тоже плачет.

Высушив слезы, Айями устроилась на кровати, поджав ноги, лицом к шершавой крашеной стене. Но дрема не шла. Перед глазами вдруг начали возникать отрывочные образы событий того дня. Всплывали лица мужчин, исполненные злобы и справедливого возмущения, в ушах зазвучали слова Айрамира. Шаг за шагом продвигалась Айями в прошлое и инстинктивно вздрагивала, вспоминая каждый удар и каждый злой упрек из уст командира отряда.

В бою пострадали люди - и амидарейцы, и даганны – много погибших, много раненых. Неужто по вине Айями, из-за её головотяпства и легкомыслия?

И Вечу пришлось нелегко, он выкручивался как мог, пытаясь и звание сохранить, и Айями уберечь, потому как в глазах следствия она стала шпионкой и соучастницей, а для соучастников даганны предусмотрели один закон – ""жизнь за жизнь"". Вечу же, забывшему о присяге, предрекли суровый суд и презрение соплеменников.

Лучше бы ей отбили память.

Как теперь жить с неподъемной виною?

Теперь с наступлением темноты улица не освещалась фонарями – даганны демонтировали перед отъездом все светильники и прихватили с собой. В сумерках очертания соседних зданий постепенно размывались, растворяясь в сгущающейся темноте. Эммалиэ решила занавесить оконные проемы плотными шторами, чтобы освещенные окна не привлекали излишнего внимания снаружи. Айями ей помогала.

- Если бы я знала... Я бы ни за что не пошла туда, - сказала она с ожесточением.

Злилась на себя, прежде всего. За глупость свою, за наивность, за веру в людей. За то, что вообразила, будто перед лицом общей опасности соотечественники сплотятся без оглядки на обстоятельства. А им оказалось наплевать, и слушать не стали, точнее, слушали, но не Айями, а свою ненависть.

- Все мы умны задним числом, - сказала Эммалиэ, цепляя холстину на гвоздь. – Поверь, в молодости я тоже чудила будь здоров и натворила немало подвигов.