Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

– Никаких «но»! От тебя не убудет от каких-то поцелуев. И вообще, ради цели можно немного и потерпеть!

– А если он захочет большего? – не унималась она.

– Эй, – пригрозила она мне пальцем, – я сказала покаяние, а не интим! Улавливаешь разницу? – решила напомнить ей первоначальный план, а то вон куда её понесло.

– Я-то улавливаю, а вдруг он нет.

– Юль, ты прям как маленькая. Не знаешь, какие в этом случае отмазки говорят женщины?

– Какие? – влез уже Миша.

– Волосы и ногти болят! – процедила Люда, сверля друга осуждающим взглядом.

Тот понял, что вопрос действительно бестактный, молча стал рассматривать свою чашку. Мы же быстро обменялись номерами телефонов, и Воронцова направилась к двери.

– Юль, смотри не перепутай покаяние с интимом! – подколола-таки я её напоследок.

Глава 6

Сел в машину, прикрыл глаза и попытался привести мысли и чувства в порядок. То, что сегодня произошло, для меня неожиданность. Не было такого, чтобы я терял голову, словно подросток. Да я и будучи подростком не делал такого.

Я не солгал Соне, сказав, что женщины недостойны хорошего отношения. Не все, конечно, но многие, особенно из моего круга, алогичные беспринципные стервы. Это я понял ещё в тринадцать лет после развода моих родителей. По решению суда мне приходилось иногда жить у отца, и если два года его пассия на меня не обращала внимания, то когда мне исполнилось пятнадцать, в неё словно бес вселился – эта тварь при любом удобном случае пыталась меня совратить, сука силиконовая! Никогда не забуду, как она ночью завалилась в мою комнату в полупрозрачном пеньюаре.

Вот тогда я в первый раз высказал женщине, что о ней думал. Предупредил, что, если ещё раз такое повторится, отцу расскажу, а эта тварь смеялась, говорила, что он мне не поверит. Я не стал лезть на рожон, но с того момента у меня началась с ней война, в которой, разумеется, я победил.

Затем были другие. Кто-то видел во мне угрозу, ведь я был единственный наследник, кто-то пытался повторить манёвр силиконовой твари, но, так или иначе, я всегда был в доме отца словно на войне.

Когда мне исполнилось восемнадцать и его очередная пассия решила меня поздравить прямо в душе, тогда я взорвался, высказал отцу о его бабах и разгульной жизни. Он обвинил меня, утверждал, что это я свой член в штанах держать не могу. Это было последней каплей, я послал его нахрен вместе с его наследством и бабами в том числе, мараться об этих тварей даже в пьяном угаре не стал бы.