Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Скаженная вскочила, являя взгляду стройное нагое тело с крутыми бедрами, тонким станом и высокой полной грудью. Впрочем, Донатос все эти прелести заметил лишь мельком, ибо злоба его была куда сильнее сладострастия. Не глядя, обережник напялил на блаженную свою старую рубаху и пнул к выходу.

Дура-девка пискнула и засеменила, куда ее направляли тычками и затрещинами — вон из царства Нурлисы. Светла бежала впереди своего ""ясного света"", и голые ноги мелькали в подоле слишком короткой рубахи.

Так, почти бегом, они примчались в покой креффа.

— Спать! — рявкнул Донатос.

Девушка метнулась к узкой лавке, мгновенно сжавшись на ней в комок.

— Только пискни у меня, — уже спокойнее сказал колдун и погасил лучину.

Он заснул почти сразу же, а потому не слышал, как прерывисто дышала дурочка, и тем паче — не видел, как счастливо она улыбается.

Проснулся обережник оттого, что кто-то сидел сидел рядом с ним на лавке и мешал повернуться на бок. Рассвет только-только занимался, и в серых предутренних красках лицо Светлы показалось незнакомым, чужим.

В кудрях, растрепанных и беспорядочно торчащих во все стороны, не было ни шишек, ни бусин, ни перышек. Прежние украшения все остались в мыльне, а новыми убрать себя не успела. Серая верхница, измявшаяся за ночь, сползла, обнажив округлое плечо.

— Чего тебе не спится? — недовольно спросил Донатос. — Иди на свою лавку.

Но она вдруг улыбнулась и скользнула на пол, где и замерла на коленях у изголовья. Кончиками подрагивающих пальцев нежно погладила заросшую щетиной скулу.

— Исхудал-то как, радость моя. Одни глаза и остались. Хочешь, хлебушка с молочком принесу?

Крефф в ответ застонал и натянул одеяло на голову. В Любяны! В Любяны дуру. Сил уже нет! А еще в душе шевельнулось от отчаяния совсем уж смешное: пожаловаться Нэду. Или Клесху. Только б дели ее куда!

В этот миг блаженная закашляла и скорчилась на полу. То ли Донатос крепко спал до сего и не слышал, как она перхает, то ли пробрало лишь к утру глупую, но теперь она перекособочилась и взялась дохать, будто решила выперхать все нутро.

Застыла, окаянная!

…Светла проболела до листопадня. То металась в бреду, то тряслась в ознобе, то заходилась в надсадном кашле. Донатос на радостях про нее и не вспоминал. Приходил раз в три дня, да и то не блаженную проведать, а к Русте или Ихтору по делу. А дуреха, всякий раз, как его видела, лицом светлела и шептала:

— Родненький, ты поесть не забыл? Гляди, отдыхай почаще.