Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

А сегодня была готова наплевать на всё, только бы чувствовать его рядом, ощущать тепло и хватку сильной руки на своей коже.

Наваждение какое-то…

Если она надеялась, что свежий воздух не только остудит пылающие щеки, но и проветрит мозги, точно ошибалась. Не только не охладил, а будто добавил бесшабашности и почти опьянения.

Дорога до дома была. Наверное. Во всяком случае, как-то же они попали к Ларе в квартиру. И даже чинно вошли в дверь, разве что только позволив себе держаться за руки. То ли чтобы не шокировать соседей, то ли не желая нарушать болезненно-сладкое ощущение замедляющегося времени.

Оно будто застыло, а потом растянулось падающей каплей меда – густой и неторопливой.

Больше всего Ларисе хотелось, чтобы Саша её поцеловал, так, как умеет только он. Горячо и сильно, не оставляя иллюзий насчет намерений. Так, чтобы сразу в голову ударило хмельное чувство принадлежности этому мужчине. И, как ни странно, свободы. Свободы быть откровенной в своих желаниях, не подавлять и не стыдиться их.

Она обвела взглядом его лицо, смутно виднеющееся в едва освещенной прихожей. Сжатые в побелевшую линию губы, напряженные мышцы челюсти. От него пахло чуть терпким лосьоном после бритья, и Лариса испытала иррациональное сожаление – обычно она терпеть не могла небритых мужчин, а сейчас с удовольствием потерлась бы о шершавую кожу подбородка, и плевать на возможное раздражение.

И когда он, преодолев те несчастные сантиметры, что отделяли их друг от друга, прижал ладонь к её щеке, чуть запрокидывая голову, Лариса на секунду сжала зубы, сдерживая не то стон, не то шипение от остроты этого простого и по сути невинного движения.

Подушечка большого пальца остановилась, едва касаясь её рта. Легкое нажатие, и Лариса приоткрыла губы, завороженно глядя, как он склоняется всё ниже. И ничего, что пришлось вытянуться в струнку, стоя на цыпочках, чтобы хоть немного нивелировать разницу в росте, сейчас даже это было почти приятным.

- Когда всё это закончится, выйдешь за меня замуж.

Вопроса его слова не содержали. Это даже не было заявлением или принуждением, скорее, спокойная констатация факта. И от такой железной уверенности появилось большое искушение кивнуть, принимая эту данность. Оттого так тяжело было шевельнуть будто чужими губами:

- Я подумаю.

Кончик языка легко коснулся его пальцев, на мгновение окутав влажным теплом, и теперь со свистом втянул воздух сквозь зубы уже Чернышов.