Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Я взял Илзе и Свету крепко за руки и тихо сказал: «Стоять!» Тут Ролан мне: «Что делать?» – видя, как Ратманский в кулисе гарцует. «Вы не видите», – отрезал я.

Ратманскому хотелось, чтобы он на сцену Оперá не просто вышел, а, чтобы его пригласили, позвали. Считал, наивный, что его безумно любит труппа.

Вокруг имени Ратманского в России такая PR-кампания была развернута, вообразить невозможно! Швыдкой с Иксановым, критики г. Москвы и Московской области только и успевали рассказывать направо и налево, что до прихода Лёши Bolshoi Ballet был мифом, никогда никуда не ездил, репертуара не было, солистов не было.

А Лёша пришел в ГАБТ – и все случилось! С какой целью это делалось, за какие такие коврижки?

Кстати, в Париж на те гастроли Большой театр привез за свой счет целую группу «мастеров пера и зубила», которые в правильном ключе должны были освещать эпохальный приезд Ратманского с ГАБТом в Оперá. Именно в таком порядке: сначала Ратманский, потом ГАБТ.

Нормально?!

Но вернусь к парижской премьере балета Пети. Один из четырех спектаклей «Пиковой дамы», утренний, танцевал Гуданов. Ролан очень сердился и упрекал меня в том, что я «отдал» Диме спектакль. Как будто это было мое личное решение! Сам Пети не нашел нужным на него даже одним глазом взглянуть, Гуданов его по-прежнему не интересовал.

Мой третий, подряд, спектакль «Пиковой» пришелся на 13 января – день рождения Пети, ему исполнилось 84 года. В зрительном зале Парижской оперы – весь французский бомонд, кто только ни подходил к нам с комплиментами: Аззедин Алайя, Ив Сен-Лоран, Пьер Карден, Кароль Буке, Фанни Ардан…

Огромное количество прессы, камер.

Бегло говоря на французском, я давал интервью, меня постоянно показывали по ТВ. И когда летом я приехал отдыхать в Канны, официанты в ресторанах, продавщицы в магазинах, с которыми я много лет был знаком, говорили: «Николя, мы тебя видели по телевизору! Ты так хорошо говорил по-французски, только артикли забывал ставить!»

На свои спектакли в Оперá я смог пригласить всех, кто меня лечил, выхаживал в госпитале, в центре реабилитации Капбретона: врачей, сестер, санитарок.

Пришел на сцену со своей дочерью и Тьерри Жондрельxe «Тьерри Жондрель», оперировавший меня. «Папа проплакал полспектакля, – сказала она, – я не думала, что мой отец может плакать, он несентиментальный человек, как любой хирург.