Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Рудольф Хаметович ведь под себя все партии ставил, и чем старше он становился, тем больше в них появлялось накрученных, часто бессмысленных, комбинаций с мелкими прыжками. На большие прыжки, широкие движения сил у него, видимо, уже не хватало.

Мужская вариация в финальном pas de deux спектакля – это вообще что-то! Нуреев придумал там комбинацию, которая повторяется три или четыре раза. Но эта связка движений не квадратная по размеру, а вся музыка Чайковского квадрат имеет: раз-два-три-четыре. Первый раз комбинация идет на раз-два-три с половиной.

Повторяется уже на три с половиной. А последующая будет начинаться еще раньше… И если ты, исполняя эту хореографию, на секундочку прислушаешься к музыке… ты просто останавливаешься, потому что у тебя музыка и танец не сходятся.

Нуреев не обладал талантом хореографа. На Западе он сделал себе имя как постановщик, перекраивая шедшие на сцене Кировского театра классические балеты М. Петипа в редакциях В. Чабукиани или К. Сергеева, оставляя в них сюжетную канву и ударные сцены, типа «Теней» в «Баядерке».

«Щелкунчик» в Оперá тоже не первичен. Это искаженная версия балета В. Вайнонена, которую Рудольф Хаметович во времена своей молодости в Ленинграде танцевал.

Когда мы с Элизабет Морен, партнершей Нуреева в этом балете, репетировали, я ей как-то сказал: «Ой, этот кусок для меня легкий, прямая цитата из Вайнонена». Она не поняла: «Откуда?!» – «Из „Щелкунчика“ в постановке Василия Вайнонена. На первом этаже вашего театра в магазине продается кассета этого спектакля в Кировском театре…» «Рудик всё придумывал сам!» – как отрезала, раздраженно заявила она.

«Элизабет, вы что, никогда не видели версию „Щелкунчика“ Кировского театра?» – опешил я. «Нет!» – «Как странно, вам даже ходить никуда не надо, всё под рукой. Это у нас приходится сквозь дебри проходить, разыскивая нужную видеозапись».

Лицо Морен окаменело, ее подобные «детали» вообще не интересовали. Меня тогда поразило, насколько в Оперá закостенели в своем убеждении – «Рудик так сказал!».

Уверен, никто из них не видел и «Щелкунчика» Григоровича. На всё – один ответ: «Рудик сказал».

Для Оперá существовало только два признаваемых мира. Старый мир – это Серж Лифарь, и новый мир – это то, что сказал Нуреев. И ничего больше ни до этого, ни после не имело права быть.

Все мое существо, весь мой накопленный профессиональный опыт восставали против «творения» Нуреева. Но я очень старался, все делал как надо, всему обучился.