Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

И, повернувшись к Демидовой, с улыбкой спросила что-то типа: «Какой момент вы считаете самым важным в вашей биографии?» Лицо Демидовой, строгое и замкнутое, не дрогнуло ни на секунду, ровным голосом, не повернув головы, она произнесла: «Это у вас биография. А у меня – судьба». И это совершенная правда.

В конце января 2008 года в Большом театре в честь 75-летия Н. Б. Фадеечева давали «Лебединое озеро». Я танцевал Злого гения. Когда репетировали, сказал: «Папа Коля, следующий ваш юбилей станцую и уйду!» – «Колька, ты еще лет сорок танцевать будешь».

– «Нет, Николай Борисович, до следующего дотяну, больше не хочу».

По театру поползли слухи о моем назначении на пост художественного руководителя балетной труппы ГАБТа. Как трезвомыслящий человек я понимал, что Швыдкой и его команда этого не допустят. Но когда меня о том спрашивали, я отвечал: «Да. А почему нет?» Пусть народ поволнуется. На Филина жалко было смотреть, он ходил безумно расстроенный.

Смотрю в свой дневник и глазам не верю, как я вообще мог такие нагрузки выдерживать.

Благодаря стремительно приближающемуся отъезду Ратманского в США я вновь получил возможность много танцевать. Например: 9 февраля – «Баядерка» с Грачевой и Степаненко, 10 февраля – «Баядерка» с Захаровой и Аллаш. Сразу после спектакля – в самолет, ночью лечу в Нью-Йорк на гала «Звезды XXI века», где 11 февраля после десяти часов полета, не заходя в отель, выхожу в pas de deux из «Жизели» и в «Гибели розы» с Лунькиной.

У меня внутри какая-то пружина сидела. Я не просто был помешан на танце, я по отношению к своей профессии испытывал дикий голод, хотелось танцевать, танцевать и танцевать.

Я чувствовал себя, как ребенок, который впихивает в себя одно пирожное, другое, третье, уже от жадности. Я понимал – у меня на танец остается все меньше и меньше времени, оно вот-вот закончится. Я должен был «наесться» танцем до такой степени, чтобы у меня потом никакой тоски по нему не возникало.

Где-то за полтора года до ухода из театра у меня появилось ощущение пресыщенности, я «переел» танцев.

Когда меня стали бить по рукам и ногам, не давать спектакли, те, кто это делал, находились в полной уверенности, что тем самым доведут меня «до ручки» – либо я в окно выйду, либо сопьюсь, либо еще что-то в этом роде. А у меня никаких эмоций по этому поводу, кроме: «Господи, спасибо! Больше не хочу!»

Помню, тогда я сказал Фадеечеву: «Николай Борисович, знаете, чего-то я устал плясать». Он засмеялся: «Ну наконец-то ты натанцевался».