Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Потому и решилась Алевтина Афанасьевна на этот разговор.

— Неужто? — едко спросила Анну мать Андрея. — Все едино! Даже если не было и просьбы вашей о том, Андрей творит безумие сущее. Вера Александровна со мной бы согласилась.

— Быть может, — не стала спорить Анна.

— Вы должны убедить Андрея, что это решение неверное, — требовательно произнесла Алевтина Афанасьевна. — Вы просто обязаны это сделать. Вашего поступка в церкви недостаточно для того, чтобы заставить шепотки умолкнуть. Пока этот мальчик вхож в круг наш, они никогда не прекратятся…

— Я уже говорила с Андреем.

Он не желает менять решения.

— Так принудите его к тому! — вспылила вдруг Алевтина Афанасьевна. — Я знаю, вам это по силам! Вы завладели им всем без остатка, что он ныне как слепой у поводыря на привязи! Что не слушает никого и не видит очевидного!"

"Когда эмоции овладевают человеком, трудно удержать привычную маску на лице, Анна понимала это, как никто иной. И если бы не знала этого, вряд ли бы успела увидеть на лице своей собеседницы целую гамму эмоций, мимолетно мелькнувших.

Снова почувствовала отчего-то так близко к этой женщине, как была тогда, в тот единственный день, когда почувствовала по наитию ее слабости, отменно скрываемые за маской холодного равнодушия и презрительной злорадности.

— Вы боитесь потерять его… боитесь, что он может кого-то принять в свою жизнь, и этот кто-то вытеснит вас из нее, — медленно проговорила Анна, словно прощупывая путь, по которому ей надлежит ступать сейчас в разговоре.

— Любая мать боится этого, я полагаю…

— Вздор! — оборвала ее Алевтина Афанасьевна. — Никому не под силу вытеснить мать из жизни сына!

— Если только она сама не способствует тому.

— Да как вы смеете говорить со мной в подобном тоне! — как и ожидала Анна, буря, последовавшая за ее словами, произнесенными холодным и резким тоном, не заставила себя ждать. — Вы младше меня годами едва ли не вдвое! Ваш тон неподобающ вовсе для разговора со мной! Вас надо было сечь в детстве, выбивая всю дерзость, что так и не сойдет до сих пор ни с языка, ни из глаз ваших! Что вы понимаете, в ваши-то годы и по вашему уму?!

— Я понимаю, что вы своими поступками рушите то, что даровано вам Господом — любовь вашего сына к вам.

Единственного сына! И вы делаете ему больно, упиваетесь его страданиями. Словно вам удовольствие она приносит… словно вы караете его за некий проступок.

— Вы не знаете много, моя дорогая, — отрезала Алевтина Афанасьевна.