Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Не хочешь его спросить, почему ему так нравится трахать других женщин и признаваться им в любви?

Ухмыльнувшись, я выставляю в воздух два средних пальца. Можно крикнуть ей что-то вроде: «Так учись сосать лучше!» или «Посади муженька на цепь, чтобы его еще кто-нибудь ненароком не трахнул!» Но не кричу, потому что не хочу добавлять к ее агонии еще больших дров. Когда Антон упоминал, что его жена — человек специфичный, он сильно скромничал. На приеме у психиатра Веронике непременно появился бы диагноз. Удивительно, что зная эту ненормальную столько лет, он не предусмотрел подобный ход событий.

Я стою на балконе около минуты, слушая поток повторяющихся оскорблений и глядя на невнятные попытки Антона усадить жену в машину, брошенную открытой посреди двора. Из-за шока я до конца не понимаю, что именно меня так сильно не устраивает в его поведении, но то, что не устраивает — это точно.

Вернувшись в квартиру, я обливаю лицо холодной водой и закрываю окна. Крики Вероники не смолкают, и тогда решаю звонить в полицию.

Дозваниваюсь лишь с пятого раза и, не пытаясь скрыть слезы и панику, объясняю ситуацию. Мне обещают, что участковый с нарядом скоро приедут. Спойлер: они не приезжают.

Ор во дворе стихает лишь минут через сорок. К тому моменту каждая блохастая собака в округе знает, где живет шлюха-Ксюша, трахающая чужих мужей. Следом за этим раздается звонок в дверь. На пороге стоит босой понурый Антон. Молча обувшись, он оценивает мое залитое слезами лицо и гладит по плечу.

— Извини за это.

— Его голос звучит, словно из могилы. — Я пойду.

В ушах поднимается гул, а руки снова начинают трястись. Сейчас тот редкий случай, когда я теряю самообладание. Антон так просто уйдет, когда мне как никогда нужны поддержка и успокоение? Обронив одно никчемное «извини»? После того, как его сумасшедшая баба почти час поливала меня дерьмом и пыталась наброситься? И этот человек заявлял, что перекраивает свою жизнь ради меня? Да он даже заткнуть ее не пожелал, позволив беспрепятственно называть меня шлюхой.

— Ты уходишь? — От мысли, что я останусь в квартире одна наедине с унижением и паникой, мой голос истерично взвивается.

Как он может так? Он ведь видит все: и мое залитое слезами лицо, и то что мои нервы полностью сдали… Даже камень способен проявить больше эмпатии, чем проявляет он, клявшийся мне в любви.

Антон тяжело вздыхает.

— Я просто вымотан под ноль…"

"— А я, твою мать?! — ору я, со всей дури всадив босую пятку в пол.