Бесплотные существа, носящие странное и очень древнее на слух имя «гахэ», волшебные склянки, бесконечно дробящийся и отражающий сам себя мир, по которому бродят кадавры — скафандры из плоти, а в них укрываются от враждебной материальной среды легкие и тяжелые духи, — теперь Славик почти был готов в это поверить. Измотанная, обожженная солнцем Матильда уже не казалась ему злобной, а сам он раздражал ее куда меньше обычного. Они замедляли шаг, дожидаясь друг друга. Когда кто-то падал — другой молча подходил и протягивал руку.
Даже бутылку древнего ситро, которую Матильда прихватила из многоэтажки в рюкзаке вместе с другими вещами не в себе, выпили на двоих. Матильда подумала немного, повертела запыленную бутылку в руках, сказала, что хуже уже вряд ли будет, и лихо сковырнула зубами жестяную крышечку. Ситро было восхитительным, пенистым и теплым, и после него Славик и Матильда какое-то время икали радужными пузырями вроде мыльных, но с освежающим привкусом газировки. Внутри этих пузырей, если присмотреться, зыбко дрожали виды неопределенных, но узнаваемых городов пятидесятилетней, наверное, давности: пустой широкий проспект, круглобокий автобус, сквер с фонтаном и памятником…
Потом у Славика случился первый солнечный удар, потом, кажется, еще несколько.
Губы и подбородок нестерпимо зудели от соленых потеков крови из носа, которые нечем было смыть. Мысли стали вязкими, в голове путалось. Он снова и снова спрашивал у Матильды, почему она не может залезть в чьи-нибудь сны и узнать, как отсюда выбраться, или хотя бы попросить о помощи.
Матильда с удивительным для нее терпением повторяла, что в семичасовом осколке никто не видит снов, потому что он необитаем. Сюда заглядывают редко и ненадолго, в основном чтобы выбросить мусор. Всякий хлам, слишком агрессивные вещи не в себе, трупы — их принято сжигать, вроде бы так экологичнее, да и надежнее. От этого и запах. Матильда с Женечкой, например, сожгли здесь труп старушки, в которой прятался бесомрак.
Славик должен помнить, он еще с ней дрался…
— П-почему семичасовой? — прижимая руку к носу, кривился Славик.
— Потому что он открывался, когда магазинные часы показывали семь. Помнишь часы над прилавком?
— Магазин… — с каким-то неопределенным, но сильным чувством вздыхал Славик.
Потом стало совсем плохо. Еле переставлявшему ноги Славику не давал покоя образ духа, запертого в склянке, джинна, запертого в лампе.
