Было темно, да еще и дождь ухудшал видимость. Она снова и снова поворачивала ключ в замке зажигания, чтобы включить «дворники», а потом напряженно всматривалась, не едет ли кто через мост. Это и так можно было бы увидеть по свету фар, и ей не нужно было постоянно протирать стекла. Но так она могла хоть что-то делать и не была обречена на полную пассивность."
"Надин припарковалась на территории квартала Колетт, на краю полей, в таком месте, где Петеру тоже хватило бы места остановиться. Она пересела бы в его машину, а свою оставила бы там.
Когда-нибудь Анри заявил бы о ее исчезновении – может быть, уже на следующий день или через день, – и тогда ее машину обнаружили бы. Вероятнее всего, полиция заподозрит преступление, и Анри придется жить с мыслью, что его жену убили и где-то зарыли, причем вполне возможно, что это преступление никогда не будет раскрыто. Но ей не было жаль его из-за этого. Она уже давно перестала испытывать к нему что-либо кроме антипатии.
Правда, Мария могла проговориться…
Все это время у Надин было такое чувство, что она никому, действительно никому не должна даже намекать о своих планах.
Она слишком много слышала и читала о планах, рухнувших лишь из-за того, что кто-то не смог придержать свой язык. А этот план был самым важным в ее жизни. И если что-то пойдет не так, это будет равносильно самоубийству.
Но у нее была мать…
Если к другим людям у нее не было привязанности – ни к друзьям, ни к родственникам, ни даже к отцу и уж совсем никакой к Анри, – то в том, что касалось матери, она не могла освободиться от определенных чувств.
Бедная, слабая Мария, которая никогда по-настоящему не могла устроить свою жизнь… Надин всегда ненавидела ее за это и, может быть, продолжала ненавидеть до сих пор, но тем не менее против собственной воли чувствовала ответственность за нее. Пусть Анри мучается до конца своей жизни в догадках о невыясненных обстоятельствах ее судьбы, но мысль о том, что Мария будет роптать, плакать и никогда не найдет покоя, беспокоила Надин.
Она написала письмо, в котором просила мать не переживать, написала, что у нее все хорошо, лучше, чем когда-либо, что она уедет со своим немецким другом и никогда не вернется, и попросила у матери прощения. Она носила это письмо с собой в сумке и хотела отправить его в аэропорту в Ницце, незадолго до взлета. В нем Надин просила Марию никому не говорить ни слова, но она знала свою мать: было бы невероятно, если бы та не проболталась.
