Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Напряжённо поворачивая голову, женщина осмотрела всех соседей и обратилась к Маше:

— Здравствуйте, я Коробченко. Мы с вами меняемся местами.

— Я ни с кем не меняюсь! — рявкнула Маша. — Мне и на своём месте не дует.

— Как же так? Мне Роман Романович дал ваш адрес.

Я выступила вперёд:

— Маша, не пугай человека. Это ко мне.

— Да меня не испугаешь, — низком голосом прогудела женщина. — Я стреляный воробей.

— Только воробьёв нам не хватало, — обморочно проскулила за моей спиной Лиля Алексеева.

Чтобы разрядить обстановку, я распахнула дверь в свою комнату и пригласила приезжих:

— Проходите, располагайтесь.

Нам с вами есть что обсудить.

* * *Из Ленинграда в Колпино несколько раз в день ходили пригородные поезда с Московского вокзала.

— Берегите карманы, девушка, — сурово предупредила кассирша, протягивая билет. — Карманников развелось, что вшей без бани, да и за вещичками приглядывайте — не зевайте.

От вида вокзальной суеты мне захотелось построить пассажиров в несколько колонн и пускать на перрон по взмаху регулировщика, чтоб без толчеи, шума, гама и беспорядочных метаний в поисках нужного поезда.

С утра сильно подморозило, и расчищенный асфальт упрямо скользил, несмотря на разбросанный под ногами песок.

В вагоне я опустилась на деревянное сиденье, разом окунувшись в волну блаженного тепла от угольной печурки у входной двери. Спину припекало, по ногам дуло. Я пожалела, что, привыкнув к портянкам, так и не удосужилась связать себе шерстяные носки.

Правда, носки в сапогах сбиваются, а правильно намотанные портянки сидят как приклеенные.

Заиндевелые окна тускло пропускали свет в салон, заполненный едва ли наполовину по причине полудня. Утром народ едет из пригородов в город и вечером возвращается, а днём раскатывают те, кто в отгулах, или такие же безработные, как я. Туго набитый вещмешок пришлось задвинуть под сиденье. На колени я поставила огромный тюк с бельём и одеялом, закрывший мне обзор до самого носа. В глубине тюка, завёрнутая в простыню, лежала немецкая пастушка, которая делила со мной юдоль скитаний, если выразиться высокопарно.

К счастью, тащить матрас не довелось, потому что Коробченко заверила меня, что свою кровать и матрац она оставила на прежнем месте. Ещё, по её словам, мне доставался в наследство столик и великолепная тумбочка с выдвижным ящиком.

Не знаю, что я чувствовала — грусть, облегчение от разрешения проблем или тревогу перед неизвестностью.