Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Смотрит на берег, до которого уже метров тридцать, и, похоже, не видит его.

– Товарищ лейтенант!

Никакой реакции. Гладит ручку телеграфа, как головку любимого внука, вдруг тяжело занедюжившего.

Скребнул килем буксир по подводному камню, пополз дальше. До берега двадцать метров. С морского охотника тревожный призыв:

– Пора, Леонид Сидорович!

Конохов решился. Обхватил лейтенанта, прижал к себе, как прижимал теленка, которого носил в детстве к корове, и вышел на палубу. Так, не выпуская из рук лейтенанта, перешагнул на «мошку» и не осмелился опустить его на палубу, притихшего, обмякшего, потяжелевшего.

Голова лейтенанта в окровавленных бинтах ткнулась Конохову в плечо, судорожный вздох передернул тело старика: словно не старенький обшарпанный буксиришко уходил под воду, а спускали в могилу гроб с самым родным человеком.

Где она, та спокойная выдержка? Куда подевалась? Конохов был буквально поражен свершившейся переменой. Неужели можно вот так любить корабль? Его, сына хлебопашца, море еще не покорило.

Он еще в полной мере не мог понять старого помора. Но в память его крепко врезались те минуты. Не единожды он станет вспоминать о них. Особенно тогда, когда море и корабль станут безраздельными властителями его судьбы."

"…Мили, мили, мили – немеряные, торосистые, штормовые. И нет им ни конца, ни края. Отстоял вахту за рулем, отоспал положенные часы, а то и пораньше поднялся, чтобы позубрить корабельный устав, либо командные слова и – снова на вахту. Тягучую. Утомительную от ничегонеделания.

Ответишь: «Есть так держать», – и держишь потом час, другой, третий. Да и походы-то какие? Новая Земля, пролив Велькицкого, Мурманск, Архангельск, Диксон. Встречать и провожать караваны транспортов. Охранять их от подводных лодок, налетов авиации. Далеки от фронта эти курсы. Ох, как далеки. Тишина здесь, словно вообще не гремят фронты артиллерийскими канонадами, не сшибаются в рукопашную батальоны, словно вообще не льется кровь – нет войны, идет мирное время. Вот уже больше месяца ходит Конохов на сторожевом корабле, а ни фашистской лодки не встречал, ни фашистского самолета.

Даже в Кольском заливе (они уже дважды побывали в Мурманске) обходилось без боя.

Одно лишь успокаивало: в трюмах вот этих пузатых транспортов – оружие для фронта. Пшеница, свиная тушенка, яичный порошок – все тоже для фронта. Хотя, если быть откровенным, утешение это не ахти какое. Не так представлял Конохов службу на пограничном сторожевом корабле. Не такой.