Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— Молодец, ничего не скажешь! Вплотную за устройство личной жизни взялась, несколько вариантов сразу рассматриваешь! Старый-молодой, молодой-старый… Я смотрю, ты успехом пользуешься!

— Прекрати, Варюш… Не надо. Глеб — он мой… пасынок. Я тебе про него рассказывала, помнишь?

— Пасынок? А я тогда тебе кто, если он — пасынок? Никто, выходит?

— Послушай, Варя… Ну нельзя же так… — коротко вздохнув, тихо проговорила Бася и сама вдруг услышала, на какой жалкой и отчаянной ноте прозвучал ее голос. Еще немного — и совсем сломается.

Да еще и Глеб посмотрел на нее с таким удивленным сочувствием, что вмиг стало горячо глазам. Зачем он? Не надо бы сейчас ее жалеть. Когда жалеют, сразу плакать хочется. Нельзя ей сейчас плакать.

— А если я тебе никто, так и оставь меня в покое! — тихо продолжила бушевать Варя. — Чего привязалась? Иди лучше к своей полоумной тетушке, учись у нее копеечку собирать на старость! Оставь меня в покое, поняла? Я уйду сейчас…

Она и в самом деле закопошилась в узком пространстве детского сиденья, намереваясь встать на ноги, но Глеб вдруг решительно протянул руку, с силой опустил ее на Варино плечо.

— Так! Сидеть, я сказал!

Слишком уж грубовато-весело у него это вышло, и Бася дернулась к нему с испуганным шепотом:

— Ой, что ты… Не трогай ее, Глебушка…

— Да не собираюсь я ее трогать… — повернул к ней Глеб веселое лицо. — Ты лучше вот что, мам… Ты иди домой, ладно? Иди. А мы с Варей тут поговорим немного.

— Но как же… — неуверенно пролепетала Бася, пожимая плечами.

— Иди, мам. Не бойся. Она скоро придет. Иди.

Странно, но она его почему-то послушалась. Слишком уж много было спокойной мужской уверенности в голосе Глеба-мужчины. Ишь, каким он стал… Непривычно. Удивительно. Да и вообще, отвыкла она от каких-либо выражений мужской уверенности в свой адрес. Так и до подъезда шла, пожимая плечами и все время оглядываясь. Вот Глеб присел перед ее строптивой падчерицей на корточки, говорит ей что-то тихо, но строго. А та сидит, не шелохнется.

Слушает. Наверное, ей тоже такой вот уверенности в свой адрес не хватает. И никогда не хватало. Откуда ей было взяться-то? Что она могла ей дать, глупая мачеха?

Тетя Дуня вышла из комнаты ей навстречу, сощурилась от света, зевнула, сунула руки под рукава застиранной фланелевой рубахи, почесала запястья. Звук получился сухой, будто провели чем-то острым по наждачной бумаге.

— Вы чего не спите, теть Дунь?

— Да уж заснешь тут с вами.