Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— Куда ты⁈ — отчаянно выкрикнула Борисова. — Пациента нельзя оставлять!

Я остановился. Ее попытка прикрыться пациентом, выставить меня безответственным эгоистом, была такой жалкой. Не оборачиваясь, я бросил через плечо:

— Пациент уже получает всю необходимую помощь. А вот нам, — я все-таки обернулся и в упор посмотрел на них, — нужно подождать результатов. И кое-кому — начать подбирать слова для разговора со следователем.

Выйдя из палаты, я не стал их ждать и пошел по коридору, слыша за спиной торопливые шаги.

Мы шли втроем в звенящей тишине. Я — впереди. За мной, стараясь сохранять невозмутимый вид, шел Сердюков, на ходу отдавая какие-то резкие распоряжения персоналу. И последней, на несколько шагов отстав, почти невидимой тенью плелась Борисова.

Когда мы зашли в его кабинет, она попыталась проскользнуть к выходу.

— Борисова, сядь, — сухо бросил Сердюков, даже не глядя в ее сторону. — И оставайся здесь. До выяснения всех обстоятельств ты никуда не пойдешь. Будешь под моим присмотром.

Она беззвучно опустилась в кресло в углу кабинета, сжавшись в комок.

— В пыль! В порошок! — в моей голове от восторга заверещал Фырк. — Ты видел ее лицо, двуногий⁈ Видел⁈ Как будто ее только что из центрифуги достали! Зеленую, помятую и очень несчастную! Какая прелесть!

— Угомонись, садист, — мысленно осадил я его. — Нечему тут радоваться. Она же свой талант и карьеру в мусорный бак выкинула. Вместе с биоптатом.

Я сел напротив Сердюкова.

Он открыл на терминале карту Шевченко и уставился на экран.

Время тянулось мучительно долго. И вот, наконец, система пискнула, оповещая о новом файле. Сердюков дрогнувшей рукой кликнул по нему. На экране открылся бланк.

Заключение: При окраске по Цилю-Нильсену в биоптате кожи обнаружены кислотоустойчивые палочки, морфологически соответствующие Mycobacterium Marinum.

Сердюков шумно выдохнул сквозь сжатые зубы. Он медленно встал, обошел стол и, подойдя ко мне, молча, но очень крепко пожал мою руку. Его обычно мягкая, ухоженная ладонь оказалась на удивление сильной.

— Иди, Илья, — его голос был хриплым от пережитого напряжения. — Спасибо. Мне… мне нужно тут разобраться.

Он бросил тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд на съежившуюся в углу Борисову. Я кивнул и вышел.

Победа. Полная, безоговорочная, но с привкусом горечи.

Я шел в свою ординаторскую. В голове был сумбур. С одной стороны — триумф. С другой — разочарование в человеческой природе.