Разве так можно, да еще со взрослыми? Он же просто радуется, что мы тут шагаем между рядами.
Бедной Наде не повезло. Она жила в одном из подвалов Проточки – так назывался Проточный переулок, который упирался одним концом в Москву-реку, а другим – в Садовое кольцо. Мы не раз видели, как на улице Надя отбивается портфелем то от одного, то от другого старшеклассника, норовивших схватить ее за грудь или за ногу. Она делала страшные глаза и ругалась матом, которого ни я, ни мои подруги почти не знали. Конечно, отдельные слова долетали и до нас, но мы – девочки из приличных семей – считали их таинственной тарабарщиной и только догадывались, что они означают.
Из-за этого уже произошла неприятная история – оставшись как-то одни в классе после уроков, мы вдруг решили аккуратно выписать на доске все известные нам матерные слова – в случаях неуверенного правописания безуспешно подбирали проверочные слова и были пойманы за этим занятием нашей учительницей литературы – добрейшей Нелей Григорьевной. Трудно сказать, кто из нас больше перепугался: Неля Григорьевна не могла поверить в то, что значение этих слов было от нас скрыто.
Наверное, тогда я и поняла, что есть мир парадный, как наш Калининский проспект, начинающийся от Кремля, и, буквально в двух шагах в сторону, есть полуподвальный мир Проточки, в который после уроков возвращалась Надя Гриднева."
"Этот мир пугал и тревожил, но любопытство брало свое. Мы увязывались за одноклассниками, возвращающимися из школы домой переулками, заглядывали в окна на уровне наших ног – там светились голые лампочки без абажуров.
Из открытых форточек неслись крики, пьяные песни и женский плач. Однажды нам показалось, что из своего подвала кричит Гриднева, и кто-то из мальчиков, криво улыбаясь, сказал: “Надьку насилуют”. В свои одиннадцать лет я плохо понимала, что это значит, но меня словно оглушило – что-то дикое и древнее вдруг отозвалось во мне. Это был страх, который вечерами наводнял пустынные улицы, выглядывал из темных подворотен и чужих подъездов.
Услышав этот сдавленный женский крик, я узнала его прежней, до меня существовавшей памятью. Прижав портфели, мы с подругами бросились с Проточки прочь. И действительно, вскоре Гриднева куда-то исчезла, а когда появилась, на ее лице возникло какое-то новое бабье выражение. Теперь, когда ее хватали, она больше не отбивалась, а грубо хохотала в ответ. Я не хотела больше видеть эту изнанку светлого мира. Перестала ходить Проточкой, а только Калининским проспектом.
