Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— Царевич Сиддхартха, который когда-то проезжал по этим улицам в великолепных нарядах, ныне бредет от двери к двери, выпрашивая еду, одетый в скромную рясу монаха.

Они бросились к окнам, они высыпали на террасы, без меры восхищаясь необычным нищим.

Одна из служанок Гопы, выходившая из дворца в город, услышала об охватившем всех волнении. Узнав причину, она немедленно бросилась назад к своей госпоже.

— Ваш муж, царевич Сиддхартха, — выпалила она, — бродит по городу, подобно нищенствующему монаху!

Гопа вскочила с места.

Она подумала:

— Он, который прежде излучал свет больший, чем все его блистающие драгоценности, носит теперь грубые одежды. Ныне единственным украшением является его собственное божественное сияние.

Она прошептала:

— Сколь прекрасен он должен быть!

Она поднялась на террасу дворца. Учитель приближался в окружении толпы людей. Волшебное очарование исходило от него. Гопа вздрогнула от радости и запела голосом, полным страсти:

— Мягкие и блестящие — его волосы, яркий, как солнце — его лоб, лучится улыбкой его всеохватный взгляд.

Он шествует словно лев в золотом сиянии!

Она бросилась к царю со словами:

— Господин мой, ваш сын просит милостыню на улицах Капилавасту. За ним следует восхищенная толпа, поскольку он стал еще прекрасней, чем прежде.

Суддходана сильно встревожился. Он оставил дворец и отправился к сыну, он спросил:

— Что ты делаешь? Почему ты просишь пищу как милостыню? Ведь ты знаешь, что я жду вас во дворце — и тебя, и твоих учеников.

— Я должен просить милостыню, — отвечал Благословенный.

— Я должен повиноваться Закону.

— Мы — племя воинов, — сказал царь. — Ни один из сакьев никогда не был нищим.

— Ты принадлежишь к племени сакьев. Я же в потоке всех моих прежних существований искал высшее знание; я понял красоту милосердия; я познал радость самопожертвования. В одном из прежних рождений я был ребенком по имени Дхармапала. Однажды моя мать, царица, заигралась со мной, да так, что забыла приветствовать моего отца, царя Брахмадатту, когда тот проходил мимо.

Чтобы наказать ее, он повелел одному из телохранителей отрубить мне руки. Он полагал, что зрелище моих страданий ранит царицу больше, чем ее собственные страдания. Она умоляла мужа, предлагала отрубить ее руки вместо моих, но он был неумолим, и приказ исполнили. Я только улыбался, и моя улыбка вскоре отразилась на лице матери. Тогда отец приказал воину отрубить мне ноги. Его воля была исполнена, но я продолжал улыбаться.