А что ему ещё оставалось?
В этот момент распахнулась дверь и вбежал, потревожив стоявших по обе стороны от неё Немого и Вара, один из Алесевых.
— Батюшка-князь! — гаркнул он, потрясая зажатой в кулаке белой лентой. — От тётки новости!
Глава 10
Кто-то теряет
— Что-о-о⁈
Крик, крайне редкий гость древней Латеранской базилики, пронзил тёплый весенний воздух, напоённый ароматами цветов и благовоний. И перешёл в захлёбывающийся кашель."
"Здесь, на земле Вечного города, на Латеранском холме, недалеко от Святой Лестницы, по которой ступала нога самого́ Спасителя, никогда не кричали.
Самыми громкими звуками на протяжение веков были хоралы-песнопения да негромкие переговоры, что велись преимущественно шёпотом. Властители мира встречались в этих стенах, прогуливались по садовым дорожкам при базилике и дворце, в окружении реликвий и святынь, что должны были настраивать их на мысли о любви и спасении души. Но это происходило нечасто. Владеть миром или хотя бы хоть сколько-нибудь внушительной его частью, и при этом думать о высоком, получалось далеко не у каждого.
Почти ни у кого не получалось, если честно. Пожалуй, кроме Того, кто поднимался и спускался по мраморной лестнице дворца римского префекта Иудеи, наследного экви́та Понтия Пилата перед тем, как отправиться на Голгофу.
Монахи и священнослужители, сбежавшиеся с разных концов, замирали, глядя на продолжавшего кашлять, держась одной рукой за стену, Александра Второго, папу римского. У ног того смиренно стоял на коленях, склонив голову едва ли не до каменных плит пола, какой-то мирянин в запылённых одеждах.
Судя по его виду, сальным волосам, ввалившимся щекам и сухой коже, он пришёл к наместнику Бога на земле, Апостольскому владыке, прелату Вселенской и Апостольской церкви, миновав термы, не удосужившись обить пыль дальних дорог с накидки и сандалий, не умаслив воло́с и бороды́ благовониями. Что само по себе было недопустимым. Но то, что папа держал в свободной руке пергамент, говорило о том, что невежа вполне мог оказаться нарочным, гонцом, доставившим важные сведения.
Таких Александр велел пропускать к себе немедля, днём и ночью. Один из ближних слуг поднёс с поклоном золотой кубок с питьём, чтоб унять кашель. Но папа остервенело махнул рукой и выбил посуду из его рук. Оторвавшись от стены. Не той рукой, в которой дрожал пергамент, видимо, крайней важности. Золотой сосуд глухо звякнул и покатился, подпрыгнув дважды, по мраморным плитам.
