И вот вспыльчивые люди — ну, рассердятся, накричат или даже и разобьют что, но это и все, а такие тихие — вот так сидит он себе, молчит, а потом что-нибудь как отчебучит, хоть святых выноси, смотришь на него и думаешь: это что ж у него в башке варилось, если он такое сотворил? Вот и этот тоже — тихий-тихий, а как сегодня вышел из машины, то лица на нем не было. Я сразу увидела, что с ним что-то не так, хоть и темнело уже. Оно, конечно, и Михайловну надо знать…
— Михайловну?
— Галина Михайловна из пятнадцатой квартиры.
— Старуха вздохнула. — Зловредная была бабка, с очень ядовитым языком. Всех цепляла, каждому старалась пакость какую-нибудь сказать, и ведь я ей говорила — Михайловна, не трогай ты этого парня, Христа ради, ведь не знаешь, чего ждать. А он все молчал на ее слова, вот она и вовсе разошлась. Некоторых людей невозможно урезонить, и вежливое обращение они воспринимают как слабость, а Михайловна была уверена, что ее защищают пол и возраст — мол, да кто поднимет руку на старуху! Она этим пользовалась напропалую — такое иной раз людям говорила, что я диву давалась, а она такая была, знаете, скандалы любила.
Сделает гадость, и если человек отреагирует — сразу в крик: люди, посмотрите, он на старуху-то как взъелся! Словно всю жизнь ждала, когда состарится, чтоб безнаказанно вытворять всякое, и ведь срабатывало до сегодняшнего дня, люди старались не связываться. А сегодня, видите, пришел конец ее привилегиям, и пусть бы он одну ее убил, тут я его даже где-то поняла бы, но вот так всех…
— А с чего он сорвался?
— Да он из машины уже такой вышел, что я предпочла уйти в дом, но слышала, как Михайловна, ни дна ей ни покрышки, старой ведьме, что-то ему сказала, но что именно — я не расслышала, я уже в подъезде была.
— То есть вы ушли, как только увидели вашего соседа?
— Нет, не так. — Старуха сжала сухонькие ладони. — Вот он вышел из машины — весь с лица на себя не похож, посмотрел на нас таким взглядом, что у меня мороз по коже, потом вернулся к машине и достал из багажника эту железку.
И пошел к подъезду, а меня как что-то толкнуло: беги! Я бочком-бочком, и в подъезд, и слышу, что Михайловна что-то о Маше сказала, а я в квартиру — у меня, знаете ли, дверь не заперта, когда я с соседками у подъезда сижу, вот я заскочила — и сразу дверь-то на засов. И только крики слышала, пошла на кухню и посмотрела сквозь штору, а он стоит с этой железкой в руке, а потом зашатался и упал.
