Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Может быть, я бежала через Королевский колледж, зажав под мышкой «Рассуждение о неравенстве».

– Папа, мне нужно тебе что-то сказать.

Я предупредила, что Шон угрожал убить Одри и это связано с тем, что она рассказала о его поведении. Отец посмотрел на меня, и кожа на его лице, там, где были губы, сжалась. Он крикнул маму. Она пришла. Она была мрачной. Я не понимала, почему она не смотрит мне в глаза.

– Что именно она рассказала? – спросил отец.

И начался допрос. Каждый раз, когда я говорила, что Шон склонен к насилию, что он манипулирует людьми, отец орал:

– Где твои доказательства? У тебя есть доказательства?

– У меня есть дневник…

– Принеси.

Я хочу прочитать.

– Я не взяла его с собой.

Это была ложь. Дневник лежал у меня под кроватью.

– Что я должен думать, если у тебя нет никаких доказательств? – продолжал кричать отец.

Мама сидела на краешке дивана, приоткрыв рот. Я чувствовала, что ей мучительно больно.

– Вам не нужны доказательства, – спокойно ответила я. – Вы видели это. Вы оба видели это.

Отец сказал, что я была бы рада, если бы Шон сгнил в тюрьме, что я приехала из Кембриджа, чтобы сеять рознь в семье. Я ответила, что не хочу видеть Шона в тюрьме, но что-то делать надо. Повернулась к маме, ожидая поддержки, но она молчала. Смотрела в пол, словно нас с отцом вовсе не было рядом.

И в тот момент я поняла, что мама не скажет, что она будет сидеть и молчать, что я осталась одна. Я пыталась успокоить отца, но голос у меня дрогнул и сорвался. И тогда я разрыдалась, слезы потекли сами собой.

Я многие годы этого не чувствовала и уже забыла, как это бывает. Мне показалось, что меня сейчас вырвет.

Я бросилась в ванную, дрожа всем телом.

Нужно было перестать плакать: если я не перестану, отец не воспримет меня всерьез. И я перестала плакать, помог старый способ: я смотрела на себя в зеркало и подавляла каждую слезу. Очень знакомый процесс. Так я рассталась с иллюзией, которую бережно лелеяла весь прошлый год. Фальшивое прошлое, фальшивое будущее – больше ничего нет.

Я смотрела на свое отражение.

Зеркало гипнотизировало меня – три стекла в раме под дуб. Это было то же самое зеркало, в которое я смотрелась ребенком, потом девочкой, потом девушкой. За мной стоял тот же унитаз, в который окунал меня Шон, добиваясь, чтобы я признала себя шлюхой.

Я часто запиралась в этой ванной, когда Шон отпускал меня. Поворачивала зеркала, пока не видела три своих отражения, а потом смотрела на каждое, представляя, что Шон сказал, что заставил сказать меня.