Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

И Татьяна поняла, как не терпится Капе избавиться от Рины, от необходимости думать о ее платьях, входить в ее проблемы и расстройства, болезни и настроения, видеть унылую фигуру, терпеть бесконечное бормотание. Как не терпится ей избавиться от этого счастья — иметь рядом взрослую дочь.

Когда прощались, Капа церемонно протянула Татьяне коготки:

— Приходите! Риночка так вам рада! И на дорожку!

Она подошла к роялю, подняла грудь и внятно сказала:

— Михаил Глинка. «Дорожная». Исполняется впервые.

— Подумала и добавила: — Колоратурным сопрано.

Рина тихонько убирала со стола.

— Она ей не родная? — спросила Татьяна, когда они с Леонидом вышли на улицу.

— Почему? — удивился он. — Родная.

— А как же тогда… Почему она ее не любит?

— Не любит? — опять удивился он. — Не замечал.

Он действительно не замечал. Для него эти отношения были так же привычны, как привычна его дружба с Лялей и то, что его мать, Марья Семеновна, никогда не делала между ними различий.

— Ну как же! Она же ее шпыняет! И платье это… рваное… ей что, платье нельзя купить?

— Да есть у нее платья! Половина у теток висит, половина дома.

Разделяй и властвуй — знаешь, что это такое?

— Что?

— Это когда Рина стучит теткам на Капу, а Капе на теток, Капа злится, а Изя ведет Рину в ателье. Прячемся! — И он потащил ее за угол."

"По двору шел мужчина в мешковатом сером плаще по моде 50-х годов. В одной руке — портфель, в другой — бумажный пакет с продуктами, на голове — мягкая серая шляпа, на лице — такая же серая, как шляпа и плащ, усталость.

Мужчина щурил близорукие глаза, низко, каким-то знакомым и неприятным движением наклонял голову, будто выискивая что-то под ногами, шевелил губами, будто делая важные подсчеты. И Татьяна вдруг подумала, что вот идет несчастный человек, может, у него на работе неприятности, или устал, или что-нибудь болит, он идет к себе домой, на пустую кухню, где на плите стоит кастрюля со вчерашними макаронами, в пустую комнату, где на полу лежат брошенные с вечера носки, в пустую жизнь, где его никто не ждет.

И стало жалко — так жалко этого человека, что захотелось подбежать к нему сзади, встать на цыпочки и обнять за поникшую шею.

— Он кто?

— Изя. Ринкин отец.

— А почему мы прячемся?

— Да ну, увидит, обрадуется, потащит обратно.

— А мы обратно не хотим?

— Нет, мы обратно не хотим. Мы хотим вылезти из-за водосточной трубы и проследовать в кинотеатр «Перекоп».