Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

После смерти Ленина Троцкий без стеснения называл себя «главным человеком в партии», «коммунистом № 1» и прочими бахвальскими «титулами».

Потеряв значительную часть сторонников в ЦК, Троцкий начал вербовку новых. Ко мне стали поступать сообщения от товарищей, с которыми Троцкий вел антипартийные разговоры. Набрав около десятка, я подготовил доклад для товарища Сталина. На ближайшем заседании Политбюро товарищ Сталин от имени ЦК потребовал у Троцкого объяснений. После смерти Ленина партия сплотилась вокруг ленинского ЦК, а Троцкий снова вознамерился делить ее на фракции.

Это было ни чем иным, как предательством, попыткой вонзить нож в спину партии.

Троцкий попытался отпереться. Он заявил, что никаких разговоров ни с кем не вел, а вся эта, как он выразился, «провокация» – дело рук Мехлиса. Я якобы «оклеветал» Троцкого, выполняя сталинский приказ. Пришлось перенести рассмотрение вопроса на следующее заседание, куда были приглашены все товарищи, которых Троцкий пытался перетянуть на свою сторону. Они подробно рассказали, где, когда и при каких обстоятельствах Троцкий с ними разговаривал.

Перед лицом стольких свидетелей Троцкий стушевался и признал, что встречи имели место. Но тут же попытался выкрутиться, сказал, будто просто хотел испытать товарищей. Троцкий хотел испытать большевиков на верность ЦК! Разумеется, никто ему не поверил."

"Между этими двумя заседаниями я явился к Троцкому и высказал ему все, что о нем думал. Сказал, что он подлец и негодяй, если позволяет себе так беззастенчиво клеветать на честных людей, верных большевиков.

На каком основании он обвинил меня во лжи, в «провокации»? Троцкий нажаловался на меня Сталину. Я получил выговор. Товарищ Сталин объяснил мне, что я своим необдуманным поступком ничего хорошего не добился, скорее наоборот. Объяснять Троцкому, что он подлец, – бесполезно. Он сам прекрасно это сознает, но никогда в том не признается. И то, что лжет, ему тоже прекрасно известно. Мой поступок был бессмысленным. Я проявил несдержанность, пойдя на поводу у личных чувств, чего не стоило делать.

Теперь Троцкий обвиняет меня в том, что я его «терроризирую», мешаю работать. И, разумеется, делаю это «по наущению» Генерального секретаря ЦК Сталина. «Выдержки у вас недостаточно, – сказал мне товарищ Сталин. – Это плохо. Горячим у большевика должно быть сердце, а не голова. Голова должна быть холодной. Гнев – дурной советчик».

Троцкий дошел до того, что потребовал от меня извинений. Разумеется, он их не дождался.