Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Каждое ее слово:

…– Ты намного сильнее меня, Ангелина, – говорит так тихо, что почти не слышно. – Справишься. Я в тебя верю, девочка моя. Ты добьёшься своей мечты, и твой ребенок будет рядом. Будет все то, чего не смогла я…

Как же ей было тяжело!

На ее месте я бы просто умерла…

- Не слушай эту дрянь, Максим, - врывается в мое сознание голос отца Максима. Не скрывая триумфа в темных безжалостных глазах Мансур, нагло продолжает: – Она сделала свой выбор. Пусть несет ответственность.

– Ты шантажировал меня! – выкрикивает Татьяна.

Из ее красивых кристально-чистых глаз фонтаном брызжут слезы. - Ты пообещал разрушить мою жизнь до основания, - она громко всхлипывает, в красноречивом жесте прижимая ладонь к груди. - Ты тогда забрал вместе с сыном не только мое сердце, но и душу. Отнял все, что мне так дорого. Морально искалечил! Сделал меня живым зомби, - Таня хватает Максима за предплечье и, давясь слезами, рвано пытается донести свою правду: - Твоя бабушка, моя мама, она была очень больна, Максим. Рак в последней стадии, – переводит дыхание, быстро шевеля бескровными губами.

- Мансур поклялся, что если я не уступлю ему, он сделает так, что она не получит должного лечения. Она мучилась от сильнейших болей, – она заламывает пальцы, васильковые глаза лихорадочно горят в отчаянии. – У меня не было выбора. Не было!

Ее крик… Боже! Он практически разрывает мне барабанные перепонки, но не силой звука, а болью моего тренера.

Татьяна прижимает ладони к ушам, а я вижу, как на гладкой белоснежной коже ее лба появляется мелкий бисер пота.

Максим сжимает челюсти так, что ходят ходуном желваки, а на руках вздуваются вены. Скулы мужа горят.

Я вижу, как его раздирают на части противоречивые чувства.

– Выбор есть всегда, – цинично приподнимает густую черную, как смоль, бровь Мансур, видимо даже не подозревая, что этими словами сам подписывает себе приговор.

Я вижу это по тому, как сжимает кулаки мой муж. – Кто же виноват, что ты оказалась такой доступ…

Максим резко вскидывает руку, сжимая ворот рубашки отца.

- Не смей ТАК говорить про мою мать, – цедит сквозь зубы, почти приподнимая оторопевшего Мансура Шамилевича. – Удавил бы…

– Максим! – испуганно срывается с моих губ. – Не надо, любимый!

Я вижу, как быстро бьется пульс на жилистой шее и как подрагивают от напряжения сильные пальцы. Боже, не допусти, чтобы случилась беда! Кладу ладонь туда, где совсем недавно была рука Татьяны."

"Максим резко оборачивается ко мне, как будто впервые замечая.