Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Как же давно это было… Бесконечное множество лет назад.

Ещё через время Алексей Викторович промчался мимо Игната, на доли секунды задержал взгляд на Петре, и скрылся из вида. Из реанимации выкатили Любу – бледную, как сама смерть. Игнату пришлось подхватить старика: тот сильно покачнулся, когда резко подскочил, увидев дочь. Хорошо, что каталка почти сразу исчезла с глаз, скрытая ближайшими дверями.

Приехал Николай, чтобы забрать Петра, который временно расположился у них с Леной. Калугины посчитали, что так будет удобней.

От старших добираться долго и неудобно, Олег жил ещё дальше. Квартира Николая казалась лучшим вариантом: располагалась всего-то в сорока минутах езды от госпиталя, а дома постоянно находились Лена и няня, выражающая готовность прийти на выручку в любой момент.

Пётр, естественно, никуда не поехал, заявил, что с места не сдвинется, пока не узнает, что с дочерью. Надо будет, жить останется в этом проклятом холле. Уговорить старика не удалось, однако никто сильно и не пытался. Николай отправился домой, заверив, что Пётр может смело приезжать в любое время дня и ночи, и оставив под окнами больницы водителя с машиной.

Игнат тоже отправился домой после короткой беседы с врачом и такого же короткого посещения Шуры, которая была бледнее вчерашнего, но казалось, безмятежно спала.

Утром Калугин узнал, что Люба жива. Алексей Викторович сдержал витиеватое слово, не дал испортить статистику уважаемому заведению, заодно не позволил увеличиться на еще одну могилу личному кладбищу. Шура же пришла в себя, спрашивала про мужа, беспокоилась и вообще чувствовала себя значительно лучше.

Она оставалась в палате интенсивной терапии скорее для подстраховки. Рисковать здоровьем невестки генерала Калугина желающих не нашлось.

Через несколько дней Шуру перевели в отдельную палату с видом на шумный город. Люба оставалась в реанимации, но главное – живая. «В рубашке родилась», – переговаривался медицинский персонал. Игнат же слышал, Алексей Викторович делился с Анатолием Павловичем – реаниматологом, что Барханова сказала, мол, жить не хочет, но будет, поскольку нужна сыну.

Люба нужна сыну, необходима. Папаша Кирюшки всё-таки объявился в больнице, где боролась за жизнь его бывшая жена. Скорбно постоял в коридоре, тряся полиэтиленовым пакетом с тремя грейпфрутами для болящей, а потом заявил, что ребёнок ему не нужен.

Конечно, если заставят – он выразительно покосился на генерала, полковника и представительного донельзя Николая Калугиных, – он парня заберёт.