Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

«Всего-то? Уильям, серьезно? Я уже готовилась отражать атаку на Перл-Харбор», - подумала я и расслабилась.

- Что вы! Я стойкий оловянный солдатик. Меня так просто у вас не сманишь, - заверила я шефа.

- Не знаю, что вы им сделали, но теперь они не хотят видеть на съемочной площадке никого, кроме вас. Так что могу обрадовать, в офисе вам долго не сидеть. Завтра выезд, - своеобразно похвалил меня шеф и строго добавил, - но это не значит, что вы освобождаетесь от своих прямых обязанностей. Марш работать!

Я уже повернулась к выходу, но вспомнила о том, что было у меня в руках, точнее сам этот плоский большой прямоугольник напомнил о своем существовании, задев кресло.

- Уильям, это вам, - сказала я и протянула подарок. Не зря умолчала о втором дне в Берлине *дно Берлина. Ахаха-ха-ха*, ведь картина, которую сейчас со знанием дела, или с видом знания дела рассматривал шеф, была «приобретением» этого самого второго дна, в смысле дня. Франц и в воскресенье не пустил меня в галереи, но это того стоило. Он потащил меня в такие дебри, что я уже боялась, что он таким образом мстит за ужин с опозданием или за, Хугин* его знает, что еще.

Мы забрались в самый центр современной творческой жизни Берлина, в своеобразное гетто для художников, поэтов, музыкантов, прочих психов и тружеников андеграунда. Я чувствовала себя неопытным ассистентом ученого-антрополога, который уверенно ввел меня в закрытое экзотическое племя и познакомил с его представителями.

Одному из представителей племени и принадлежит это изображение автомобиля, проезжающего сквозь зубчатое колесо, или зубчатую передачу, если вам угодно.

За меня не волнуйтесь, я тоже отхватила себе кусочек современного искусства, правда, немного иного свойства.

***

«Но когда он начинает говорить всякие умные вещи своим правильным, хорошо интонированным голосом, я готова простить ему массовые убийства и новую мировую войну».

Хель тебя подери! Чтоб тебе до конца твоих дней на Vauxhall ездить, Томас Хиддлстон! За все свои коварства ты умрешь медленной и мучительной смертью! Это надо ж было так нафрейдить на тех жалких клочках салфетки.

Я сидела и соображала, как на это ответить. Явка с повинной и раскаяние за все то, чего я даже не помню, как писала. Да он же теперь может приписать моему авторству все, что угодно. Нет, ты что-то путаешь, Хеллс! Бенедикт – не Том. Он такого делать не будет. Правда ведь, Камбербэтч?"

"«Я очень надеюсь, что это единственное компрометирующее предложение, которое ты расшифровал.