Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Он двигался в такт музыке изумительно. Маккена подумал о том, о чем думал всегда. Движения мышц в человеческом теле. Он вдруг вспомнил парня, которого привезли для вскрытия во времена его безуспешных попыток стать врачом. Кто-то в медицинской академии пошутил, что у студентов медвузов есть только три пути: либо из них выходят врачи, либо убийцы, либо художники. Ни первое, ни второе из Роя не вышло. Оставался третий путь. Художник из него тоже не вышел, потому как и не хотел выходить. Он сам превратился в него. Тот парень в морге был абсолютно мертв.

Это не казалось странным. Странным было то, что Рой вдруг представил себе, как когда-то двигались мышцы, составляя необыкновенную красоту тела. Следы тренажерного зала, солярия и заботливого ухода так не сочетались с неподвижностью смерти, что Маккена испугался. Испугался впервые и понял, что не хочет, не может и не будет уродовать скальпелем эту обездвиженную гармонию. Он завалил экзамены и оказался одновременно выкинутым отовсюду. Из академии. Из дома, где семейная династия, кромсавшая людей испокон веку, отказалась понимать его доводы.

Из палаты психически неуравновешенных, но излеченных пациентов. В общем, он оказался абсолютно свободным. От всего. И стал свободным художником.

Энди пританцовывал, и Рой точно знал, как движутся мышцы под оболочкой кожи и футболочной ткани. Жизнь на стыке юности и взрослости… И он касался ее.

— Рой! — от неожиданности взвизгнул парень. — Я не слышал, как ты спустился!

— Я тут наблюдаю это уже минут пятнадцать.

Мальчишка покраснел.

На лице его выстроилось выражение, точно укладывающееся в словоформу: «Мамочка, больше никогда без разрешения не буду трогать твой фаллоимитатор». В ответ, на лице Роя тоже обозначилась словоформа: «Я сделаю вид, что ничего не видела, хотя рада, что ты стал взрослым».

— Иди сюда, — шепнул Маккена, притягивая мальчишку за ремень.

Парень попытался отстраниться, испытывая вдруг навалившееся стеснение.

— Постой, — слабое усилие защититься.

— Нет, — твердый отказ.

И рука уже под майкой.

И все волоски дыбом. И опять штормит внизу живота. И нет навигатора, чтобы выгрести. Задыхается, потому что Рой целует так, что нет возможности хлебнуть воздуха. Бедро к бедру. Настаивает. Столешница гладкая, но спина липнет. Даже больно. Ой, мамочки! Блядь! Вторгается. Без объявления войны, сметая границы и защитные сооружения. Диктует волю.

— Расслабься и думай о себе, — шепчет, словно не допускает иного. — Я буду думать о тебе. И ты о себе. Просто верь.