Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

– Пошли домой, там поговорим!

– Я не хочу идти домой! Я не хочу делать вид, что не произошло ничего страшного! Вы все здесь сидите, улыбаетесь друг другу и не знаете, что происходит! Или же… – она распахнула глаза, растерянно хлопнула ими и посмотрела на Свету, отводящую взгляд. Потом на Димку и Карину, смущённо опустивших глаза. На Колю, с досадой потирающего затылок. На Лёшу и Настю, которые покраснели и упорно рассматривали звёзды. Губы Тамары задрожали и вся она разом обмякла, выпуталась из рук Сергея, пошатнулась, отступив на шаг.

– Вы все знали, так? Вы все всё знали? Смеялись за спиной, считая дурой, да? Прикрывали их и думали: какая глупая эта Тамара. Я ведь никто для вас, так? И Руслан тоже… чужак.

– Тамар, это не так, – мягко заговорила Настя. – Мы любим тебя…

– Нет, – Тамара яростно замотала головой, и слёзы веером разлетелись в стороны. – Не ври хотя бы себе, Насть. А ты… – она вскинула глаза на Сергея, – не ходи за мной, слышишь?! Видеть тебя не хочу! Появишься рядом – убью и не подумаю, что ты отец Дани!

Она резко развернулась и бросилась прочь, но никто так не осмеливался заговорить, все лишь беспомощно переглядывались, избегая смотреть на Инну, Сергея и Руслана.

– Мы тоже пойдём домой, – тихо сказал Руслан, кладя руки на плечи Инны. Потом ровно посмотрел на Сергея и твёрдо сказал: – Зайди через час, нам надо поговорить.

И снова стало тихо. Наконец Коля фыркнул, подошёл к Сергея и хлопнул по спине, утаскивая к костру. Все тут же ожили, заговорили, обсуждая случившееся. И только Санёк так и остался стоять с раскрытым ртом, переваривая то, что только что узнал.

"Инну трясло. Зубы отбивали мелкую звучную дробь, в желудке всё свернулось в клубок, сердце выскакивало, колотилось в горле. Ещё никогда ей не было так страшно от молчания Руслана, с каждой минутой оно выкачивало воздух, приближая мозг к гипоксии и полному отключению. Инна так и не сдвинулась с места, осталась стоять посреди кухни, когда они вернулись домой. Он налил полный стакан воды, выпил, глотая шумно и жадно, вытер губы тыльной стороной ладони и тяжело оперся о столешницу, спиной к ней.

Хотелось броситься в ноги и умолять о прощении. Уткнуться в его колени, вдохнуть родной запах, признать, что была не права. Обещать что угодно, лишь бы заговорил. Лишь бы снова смотрел так, как всегда смотрел на неё: с затаённой нежностью. Губы ходили ходуном, Инна сдерживалась из последних сил на самом краю истерики, после которой любой разговор можно считать заведомо провальным.