Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Расправа оказалась стремительной. Напуганные функционеры из клики партии «Согласие», под личиной которых скрывались заурядные бандиты, самораспустились. Вся эта бойня выглядела как разборка между бандами Цезаря и Каблука, сроки акций на сто процентов указывали на это. Быть может, из-за этой математической стопроцентности было очевидно, что это не разборка, а чистый отстрел. В Крыму теперь правили другие люди, действия которых регламентировали не местечковые правила, а глобальная политика. Они вершили суд, расчищая себе дорогу.

* * *Состояние Елены никак не улучшалось. Бориса настораживал плавающий взгляд, который все чаще соскальзывал с ее уставших глаз. Она перестала узнавать его, и говорить с ней о делах было бы верхом глупости. Поэтому он молчал.

Вскоре она стала каждый день требовать, чтобы ее везли на кладбище к Милочке и Андрюше. Доктор пытался возражать, но его писклявые возражения тонули в страхе. Кто мог знать, что будет, если Матушка даст волю гневу, власть-то формально осталась при ней.

Елена настояла на своем.

Она часами просиживала у могил своих детей. Увести ее отсюда мог только Борис. Он подходил, брал ее под руки и вел к машине, истощенную и сраженную горем. Утешить ее, и то лишь на время, могли только уколы. Родионова считала себя единственной виновницей гибели детей.

В один из серых слякотных осенних дней ее как обычно потянуло на кладбище. Шел дождь. Ссылка на непогоду, как, впрочем, и предполагал Борис, с треском провалилась. Лена накричала на него и тут же заплакала. Предусмотрительно захватив с собой складное кресло, Борис поехал с ней.

Старый ворчун – смотритель кладбища, которому не дали остаться наедине с бутылкой вермута, – не хотел открывать ворота:

– Все с ума посходили, сейчас польет как из ведра, а они все едут и едут. Нет, машину не впущу, хотите – идите пешком.

Елена не стала дожидаться, сумеет ли Борис переубедить смотрителя. Она прошла через калитку."

"Наконец Борис уладил все с посиневшим от жизни смотрителем, что оказалось весьма непросто. Тот отказывался от пятидесятидолларовой бумажки ровно до тех пор, пока Борис не расшифровал деду ее ценность в привычном для старика эквиваленте… Сообразив, сколько вермута можно купить на эту зеленую бумажку, дед переменился в лице и помчался отпирать ворота.

Он даже поклонился, когда проезжала вторая за день заграничная машина, выругавшись вслух:

– Бляха-муха, надо было и с того сутулого магарыч взять, дуреха я, дуреха.

– Сутулого?! Он здесь! Газу! – закричал Борис.