Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

На жёсткую линию губ и волевой подбородок, на тёмные, цвета вороньего крыла, волосы. На слегка саркастичную усмешку. Конечно, спустя столько лет оказаться правым…

— И что ты мне ответила? — тонкое прямого кроя пальто слетело с плеч и повисло на согнутой в локте руке. Слишком вызывающий жест. Острый.

— Ты хочешь узнать, изменила ли я своё решение? — мне не хотелось сейчас препираться. Если он приехал, чтобы услышать то, что я сказала, сидя в неудобном кресле в загсе, то он это услышит.

— Нет… — хриплый голос, резкие жесты.

Ногой придвинутый стул, который встал аккуратно между мной и камином, отрезая пусть слабый, но поток тепла."

"— А что тогда? — крикнула я и запустила со всей силы диванной подушкой в холёное лицо. Сильная рука отбила подачу. Я прикусила губу, слёзная пелена перед глазами запустила картинку прошлого.

Мои бледные руки, которые даже на белом платье выглядели слишком мертвенными. И его… Загорелые, просто как кофе, выделялись на полотне свадебного наряда.

И эти его руки сжимали мои ладони, желали согреть в колыбели ладоней, но я упорно прятала кисти в складках ткани.

Всё тот же аромат табака, железа и лакрицы. Сладкой до рвоты. И хотелось тогда запить всю эту сладость лимонадом или простой водой.

Да, воды хотелось.

Я облизывала губы, прикусывала.

— Разве он лучше меня? — голос — острое лезвие и тогда, молодой мне, он казался скрежетом по металлу. Я не могла связно объяснить, что вообще не должно было быть того разговора, той ситуации и тайны.

Которая мешала, вскрывала шрамы и от этого делала только больнее.

— Никто не лучше. Вы разные. Но люблю я его… — тогда мне моё оправдание казалось таким искренним и честным. Сейчас же я понимала, что всё зря. Похороны чувств, не моих, да, слишком многого стоили.

— За что? За то, что стал первым? За песни его, в которых он никогда не предаст? За что, Аксинья? — и это имя, которым он меня всегда называл тоже с привкусом прошлого. Тогда оно просто мне казалось вычурным, неправильным, но, называя меня Аксиньей, он подчёркивал, что относится ко мне иначе, чем все остальные, даже чем Матвей.

— Нет… Он просто тоже любит, понимаешь? — снова руки в складки платья, чтобы не прикасаться, чтобы не ощущать как тепло, чужое, неизвестное, проникает в тело.

— И будет его любовь долгой? — в голосе металл и холод, который тут же касается кожи, заставляя волоски едва заметно приподняться.