Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Он будет меня упрекать за то, что я не захотел стать рабби Элиэйзером… Вмешался Лютостанский:"

"– Павел Егорович, да что с ним разводить антимонии! Не понимают они человеческого языка. Он покрутил в руках зажигалку Мерзона, потом чиркнул колесиком, вспыхнул золотистый язычок, он придвинул зажигалку к лицу раввина, и пламя коснулось седой бороды старика. Остро запахло в комнате паленой шерстью, Наннос отдернул голову, и из огромного голубого глаза потекла слеза. Он отодвигался испуганно от Лютостанского, а тот придвигал ближе шипящую зажигалку, но раввин упрямо тихо бормотал:

– Мир зла и скверны порождает забвение… Лютостанский обрадовался:

– Для тебя, старик, точно наступает мир забвения.

Ты пока не готов к разговору с нами, тебе надо подумать. Сейчас с тебя снимут лагерный клифт, и ты налегке, чтобы думалось быстрее, пока подождешь на улице… – Потом повернулся к начальнику лагеря и деловито распорядился:

– Вы его слегка подразденьте и отправьте до утра в БУР. Думаю, что завтра он будет много сговорчивее… Старик приподнял голову и тихо сказал:

– Я не буду сговорчивее ни сегодня, ни завтра, никогда… Каждый еврей должен помнить, что он звено цепи от Адама до Мессии, и вы не сделаете меня убийцей народа моего… – Ты просто старый дурак! – заорал Лютостанский.

– Не хочешь вести себя по-людски, мы тебе покажем, как с тобой надо обращаться. Старик встал со стула и, наверное, догадавшись, что я здесь старший, окрепшим голосом довольно твердо сказал, и еврейский заискивающий акцент почти исчез из его речи:

– Вы сами не понимаете, что творите.

Завтра, прорицаю вам, наступит конец света! И грех станет великим, как мир… и тогда забрезжит конец времен. Добро и зло станут неотличимы… расвет зальется сумерками… И слово будет, как молчание, а немота покажется истиной… И истина эта – страх, и страх ваш окажется смертью!… Лютостанский без замаха ударил его костистым кулачком в лицо и закричал:

– В БУР его! Разденьте его, вон отсюда! Я видел, что нам не удастся переломить старика, и поэтому не возражал, когда его, полураздетого, кинули в неотапливаемый лагерный карцер – БУР.

До утра старик окостенел…

И этот сумасшедший Магнуст хотел, чтобы я это все сейчас изложил ему! Чтобы я вспомнил все подробности для общественного обсуждения своей роли в смерти Элиэйзера Нанноса. Да не дождётся он никогда этого! Лютостанского нет, и Мерзона нет, и Ананко сгнил наверняка где-то давно. Никто нам не судья. Я один пережил их всех и не скажу никому ничего.