— А вот кто тут у вас в преддверии Октябрьской годовщины через окно проявляет солидарность с этим… ну, волюнтаризмом?» К этому времени в прихожую подошла и бабушка, сразу сообразившая, что речь идет о прекрасно видном с улицы портрете опального вождя. «Это я, — говорит, — им дырку прикрыла. А что мне, от холода коченеть, пока ваш ЖАКТ не откроется и стекольщик не опохмелится? Пройдите в комнату, полюбуйтесь сами». И отвела их посмотреть на выбитое окно, а заодно и на свое пенсионное удостоверение полковничьей вдовы.
«Выходит, товарищ Симина, вы не имели намерения своими действиями неодобрительно отнестись к решениям Октябрьского пленума? А то к нам сигнал поступил от граждан: как так, везде волюнтаристские портреты уже две недели как сняли, а в Аптекарском его в окне выставили — не иначе, одобряют волюнтаризм. А теперь мы видим, что подоплека сего явления Хруща народу не идеологическая, а чисто бытовая», — это уже говорил товарищ в штатском, записывая что-то себе в блокнотик. И еще до обеда к бабушке явился неведомо откуда присланный стекольщик и совершенно бесплатно вставил новое стекло.
Даже от рюмки «Спотыкача» отказался.
Полотно с портретом Павел отодрал от фанеры, и Стеша с бабушкой сожгли его в печи, покончив с волюнтаризмом решительно и бесповоротно. Фанерку же Павел запрятал обратно на антресоли — авось еще пригодится.
Учу албанский"
"Неумеренное чтение энциклопедий и коллекционирование марок развило во мне любопытство к иностранным языкам. К седьмому классу я не только прилично знал английский, но и помнил много слов и выражений по-латыни, на французском и немецком.
Научился определять по нескольким словам, на каком языке написан текст, даже не понимая смысла. Уже в старших классах умудрился получить приз на городской олимпиаде по лингвистике и подумывал о поступлении в университет на отделение математической лингвистики (дипломы математических олимпиад у меня тоже были). А пока что я учился в 204-й восьмилетней школе в пяти минутах ходьбы от Аптекарского переулка.
Школа занимала большое здание, основным фасадом выходившее на улицу Халтурина. Она и сейчас там находится, только теперь это средняя школа с финским уклоном. В мое время школа имела и второй вход, с набережной Мойки. Оба эти дома до революции принадлежали семье уникальных для Российской империи некрещеных евреев-дворян — баронов Гинцбургов. Здания имели общий двор, выход в который всегда был заперт, и соединялись длиннющими коридорами на втором и третьем этажах.
