Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Я не видел крови, но сам утопал в крови по горло, она заливала мне рот, и я почти захлебывался ею. Меня обступили инвалиды из подвалов морга – все с открытыми переломами, из живого тела торчали острые обломки костей, с конечностями, перемолотыми в бесформенную массу, с проломленными черепами и красным месивом – то, что может остаться от человека, которого воздушной волной подхватил и подмял под себя локомотив. В середине этого месива, как ни странно, еще билось сердце. Все несчастные, изувеченные люди, которых я когда–то оперировал или видел, оказались рядом и окровавленными ртами что–то кричали мне.

А вокруг равнина, темень и дождь, и негде укрыться от них. Вдруг кто–то сильно толкнул меня в бок и крикнул: «Поезжай!» И я поехал… Совершенно автоматически… По обеим сторонам дороги мелькали стволы сосен, дождь лил так, что стеклоочистители не успевали смахивать воду со стекла…

– Тот, кто крикнул вам, был вполне реальным человеком? – спрашиваю у профессора.

– Да, это некий мастер.

Он делал мне камин, и я его взял в машину, чтобы подвезти до станции.

– Как его зовут?

– Грунский. Алексис Грунский. Думаю, не ошибаюсь. Может, Алексис, может, Алексей, но фамилия – Грунский, точно. В аварии я не виноват, скорость была небольшая, я даже успел затормозить, но из–за мокрого асфальта машина продолжала скользить вперед, а парень бросился под колеса, как самоубийца. Полторы тонны против Каких–нибудь шестидесяти или семидесяти килограммов. Вы меня понимаете, надеюсь? К тому же, мне показалось, что он упал очень неудачно… Вы меня спросите, почему я уехал, если не был виноват? Вряд ли ответ удовлетворит вас.

Не знаю! Не знаю, почему я сбежал. Я десятки раз проклинал себя за этот побег – глупый, беспричинный.

– Где и когда это произошло?

– Вечером двадцать девятого апреля, на двадцать втором километре. Погода была ужасной, весной таких дождей обычно не бывает.

– С вашего разрешения я хотел бы позвонить.

– Пожалуйста, пожалуйста…

Одна ошибка влечет за собой другую.

Я хорошо знаю, что в домашних условиях допрашивать нельзя, что я должен взять профессора с собой и отправиться в управление, что рискую необоснованно: сведения, которые я могу от него получить, имеют гораздо меньшую ценность, чем то, что я могу потерять, и все же… остаюсь. Еще одна фраза, за ней еще одна, и тогда уж точно я пойду. Тогда уж непременно!

Телефон стоит на письменном столе. Высокий, в стиле ретро.