Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

И почесал затылок.

— Нет, — холодно сказала аптекарша. И вернулась к беседе с бабой.

— А почему? — спросил Сигизмунд.

— Не завезли, — не поворачиваясь, процедила аптекарша.

— А чем вы, бля, тут думаете? — осведомился Сигизмунд.

Ему не ответили. Этот вопрос, собственно, и не требовал ответа. Сигизмунд вышел. Дверь за его спиной громко хлопнула — ага! пожлобились, не поставили беззвучную пружину!

Настроение немного поднялось. Проходя мимо витрины, он видел, что баба в мехах косится на него сквозь стекло.

И почесался еще раз — под мышкой.

В аптеке на Желябова ему предложили шампунь. Сигизмунд отказался. Такой фитюлькой можно разве что у кошки блошку извести. Да и то не у всякой, а у короткошерстной. Девкину же гриву только керосин, пожалуй, и возьмет. Да где его, родимого, найти! В хозтовары пойти, что ли?"

"В аптеке возле Аничкова моста тоже ничего путного не оказалось. Там в основном от кашля лечили. Каким–то немецким доктором. «HERR DOCTOR, ICH BRAUCHE…» А вот страждущая киска на рекламе была ничего.

И что это ей, интересно, киске, такого от герр–доктора понадобилось?

Сигизмунд перешел Невский и двинулся по направлению к площади Восстания. Имелась там еще одна аптека, довольно дельная.

Перешел Владимирский…

И остановился.

«Сайгон».

Бывший «Сайгон», конечно.

А было время. Стояли хайрастые, обвешанные феньками, одетые в тряпье с чужого плеча. И пахло от них погано… «Обдолбанный Вася с обдолбанной Машей стоят у «Сайгона“, на кубик шабашат…»

Сигизмунд, надо отдать ему должное, в феньках и с хайром тут стену не подпирал.

О «кубиках» и говорить не приходится — не употреблял. Но со многими здоровался и многих знал.

Вспомнился вдруг Витя–колесо. Витю знали все. Сколько полтинников ему Сигизмунд напередавал — не счесть.

Полтинник! ПЯТЬДЕСЯТ КОПЕЕК! Смеху подобно!

В последний раз Витю Сигизмунд видел в трамвае. Было это году в девяностом. Скучен был. Несчастен.

Сигизмунд воспринимал закрытие «Сайгона» как некий знак.

Знак, что закончилась юность. И не он один так думал. Многие так считали.

И остепенились. И занялись делом. И он, Сигизмунд, тоже остепенился и занялся делом. Тараканов, блин, теперь морит.

В каком же году его закрыли? В восемьдесят седьмом. Точно, в восемьдесят седьмом. Вся жизнь с тех пор как будто прошла.

Паскуднее всего было в первый год, когда вместо «Сайгона» открыли «унитазник». Этого плевка в морду сайгоновские не простят никогда.