Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

В моем дорожном саквояже рядом с револьвером лежал самый важный документ в моей жизни — официальная бумага о принятии меня в русское подданство и разрешение на усыновление. Я ехал за сыном.

Сердце стучало в груди так, что, казалось, его слышали все. Я то и дело касался внутреннего кармана сюртука, где лежали бумаги: мой пропуск в новую жизнь, в отцовство. Я представлял себе, как войду в приют, как увижу его, как впервые назову сыном.

— Курила, ты только не волнуйся, — бормотал Изя, видя мое состояние. — Сейчас приедем, заберем парня.

Все будет хорошо. Таки я тебе говорю!

Рекунов, сидевший напротив, молчал, но даже его каменное лицо казалось чуть мягче обычного.

Наконец сани остановились на окраине города.

— Приехали, ваше благородие, — сказал ямщик, указывая кнутом. — Вот она, эта улица. Приют — он тут был.

Я выглянул из кибитки, ожидая увидеть старое казенное здание, возможно, обветшалое, но полное жизни. Но его не было.

Перед нами, на том месте, где, по всем картам и планам, должен был стоять новопостроенный приют, расстилался лишь большой, заснеженный пустырь.

Глава 5

Я смотрел на это пустое заснеженное место, а зубы начинали скрежетать.

— Курила, может, мы адресом ошиблись? — первым нарушил тишину Изя, и в его голосе звенела тревога. — Кучер, ты уверен, что это здесь?

— А как же не здесь, — пробасил ямщик, тоже с недоумением глядя на пустырь. — Вот она, Никольская улица. Тут завсегда приют был. А теперь… видать, снесли али сгорел.

— Блядь, — вырвалось у меня тихо, почти беззвучно.

"Изя и Рекунов молчали, не решаясь меня беспокоить, чувствуя момент. Что они могли сказать? Что сделать?

И тут в памяти всплыло лицо. Доброе, морщинистое, полное мудрой печали. Прасковья Ильинична. Старая каторжанка, работница из тюремного острога. Женщина, которую я нанял приглядывать за моим сыном, моя единственная ниточка к нему в этом проклятом городе. Она. Если кто-то и мог знать, то это она.

— К тюремному острогу! — прохрипел я ямщику. — Живо!

Мы снова понеслись по скрипучему снегу.

Но теперь я не чувствовал надежды. Я испытывал только первобытный, животный страх.

Домик Прасковьи Ильиничны стоял на самой окраине, у серых, угрюмых стен острога. Маленький, вросший в землю, но с аккуратными, чистыми занавесками на окнах и дымком, вьющимся из трубы. Я выскочил из саней, не дожидаясь, пока они остановятся, и бросился к низкой двери.

Она открыла почти сразу, словно ждала. Увидев меня, ахнула, всплеснула руками, и ее лицо озарилось радостью.