Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

– Слышишь, Добрыня… – вдруг произнес Валера, глядя на женщину, – а ведь она нам ничем не поможет.

– Это как?"

"– А так. Она ничего тут не решает, она – ширма, прикрытие. И если что – ее в расход легко пустят. Сам же говоришь – в охране уголовники. А братец мой когда-то в колонии работал, правда, в женской. – Валерий скривился, как от зубной боли, снова переведя взгляд на мертвое тело Игоря. – Он мне так и сказал – если что, она мне не нужна.

В этот момент Яна, дернувшись изо всех сил, вырвалась из рук Добрыни и кинулась на опешившего Зотова с кулаками:

– Врешь! Врешь ты все, тварь! Вре-е-о-ошь! Не мог он такого сказать, он меня любил!

Валерий уворачивался от ударов до тех пор, пока Вовчик не сумел снова скрутить разъяренную женщину.

– Надо тряпку какую-то, заколебала она орать тут дурниной, – отфыркиваясь, проговорил он, обводя взглядом комнату. – О, вот… – На столе у окна лежала стопка выглаженных льняных салфеток, Вовчик схватил пару и быстро затолкал в рот Яны.

Та продолжала биться в его руках и мычать, но Кущин связал ей руки шнуром от жалюзи и усадил в кресло:

– Отдохни, надоела.

Зотов подошел вплотную к креслу и посмотрел на скрючившуюся в нем Яну с жалостью:

– Нет, дорогая, не обольщайся. Мой брат никого не любил. Больше того – он всех ненавидел. И ты не исключение. А знаешь почему? Потому что ты женщина, и в тебе он, как и во всех, видел нашу мать. Ты ведь ничего о нем не знаешь, верно? Ничего о его прошлом? И обо мне не знала. А все потому, что он хотел вычеркнуть нас.

Да что там… – Валерий отвернулся, чувствуя, как щиплет в носу. – Я и сам хотел все забыть, даже фамилию изменил, потому он Зобов, а я Зотов. Мы с ним выросли в семье алкоголиков, мне едва исполнилось восемнадцать, когда я сбежал из дома, в Москву уехал. А Игорь остался, ему четырнадцать было… я не мог его забрать, сам скитался и жил сперва то на вокзале, то на лавке в парке. Я же не знал… я ничего не знал, я себя спасал, как мог… а надо было спасать его… – Он вдруг закрыл лицо руками и затрясся в беззвучных рыданиях.

– Я же не знал, что мать… что она… господи, да ведь он прав – хорошо, что от них ничего не осталось! Его насиловали дружки отца, а она знала – и никогда, ни разу не заступилась… хорошо, что они сгорели, хорошо! – выкрикнул Валерий, забыв об осторожности, и в ту же секунду Добрыня, повалив его на пол и навалившись сверху всем телом, тоже запихал в рот салфетки:

– Я тебе очень сочувствую, Валера.