Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

На ум приходили обрывки какой-то сложной молитвы с прошением отженить козни дьявола. Больше ничего Иван вспомнить не мог.

— Ну, вы у меня, молодцы. Просто радушные хозяйки. Позвали людей в гости, а сами старые сплетни обсуждаете и телевизор смотрите. Человек от вашего теплого приема уже заснул, — Сергей Владимирович указал на Ивана, сидевшего с закрытыми глазами.

""Черт бы тебя побрал"", — мысленно выругался Иван и сделал вид, что действительно дремал, и его разбудили. Система Станиславского доступна не только Ольге Николаевне.

Кстати, о ней, любимой. Он внимательно посмотрел на мать, лицо которой пошло красными пятнами. Она поймала его взгляд, полный сыновней любви, и быстро отвела глаза.

— Мариночка, котик, принеси валидольчик, что-то сердце сдавило, — попросила жалостливо. Но просчиталась.

Эльвира Анатольевна тоже профессор и доктор медицинских наук, только кардиолог, скомандовала:

— Нинок, тащи аппарат. Сейчас вам, Ольга Николаевна, снимем кардиограммку. А потом решим, что принять из таблеток, или укол сделаем.

И не успела Нина принести чудо-технику, как Иван в два шага оказался рядом с матерью, взял болезную под локоток и повел к выходу.

— Иван, куда вы ее тянете? С сердцем шутить нельзя, — запричитала Эльвира.

— Машина скоро придет, — громогласно объявил он. — Я уже вызвал водителя.

— Ив, что случилось? Я еще не успела собраться, — возмутилась его любовница.

— Прости, сегодня поеду без тебя. Сейчас завезу мать домой, и надо еще заехать в офис подготовить бумаги на завтра.

— Какие бумаги? — опешила Марина. — Завтра же воскресенье…

— По работе, — отрезал Иван. Потом повернулся к ее родственникам, попрощался, поблагодарил, шаркнул ножкой, приложился к Маринкиной щеке, пахнущей ""Кензо"", и отбыл. На руке у него болталась разлюбезная Ольга Николаевна.

В машине она пыталась заговорить с ним.

— Закрой рот, — рявкнул он так, что охранник и водитель переглянулись.

Подъехав к отчему дому, большой красной девятиэтажке, он поднялся в квартиру вместе с матерью.

Прямо в туфлях прошел по ее драгоценным коврам, снял со стены фотографию и отбыл, не сказав ни слова.

Всю следующую неделю Иван пил. И во время этого лютого пьянства почему-то вспоминались обшарпанный больничный коридор, девушка с длинными русыми волосами, закрученными в локоны. Она смотрела на него огромными зелеными глазами, полными слез, и шептала:

— Ванечка, я пока ничего тебе сказать не могу, это не моя тайна. Просто поверь мне. Я люблю тебя.