Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Если бы его спросили тогда, о чем они говорили за ужином, он бы даже не вспомнил, потому что все его внимание было поглощено прекрасной и недосягаемой девушкой, сидящей напротив него за столом. Лицо Томы, блаженное и вместе с тем слегка испуганное, как он посчитал, непривычностью обстановки, сначала было довольно бледным, но концу вечера краски загустели – глаза потемнели и стали лиловыми, щеки покрылись жарким румянцем; колечки светлых мягких волос повлажнели, некоторые спиральными прядками прилипли к высокой шейке.

Игорь, в отличие от Томы, сразу же погрузившейся в сон, долго не мог уснуть, лежал с открытыми глазами и мечтал, как подросток, о той благословенной ночи, когда ему позволено будет увидеть Тому нагую, и эти мечты под утро выплеснулись в сладкую, бурную физическую радость, которая, однако, кроме страшного стыда, ему ничего не принесла.

Утро сделало серым все вокруг, и Игорь, понимая, как может он выглядеть после бессонной, мучительной ночи, проведенной на узком диване, да еще и в одежде, первым делом заперся в ванной, принял душ, побрился бритвенными принадлежностями Перепелкина, после чего ополоснул лицо горячей водой, промокнул голубым жестковатым холостяцким (у семейных почему-то все полотенца мягкие, должно быть, во время стирки в них что-то добавляют) полотенцем и, почувствовав себя уже более уверенно, пошел будить Тому.

Приоткрыв дверь и намеренно не постучавшись, чтобы иметь возможность разглядеть, если удастся, хотя бы ЧТО-НИБУДЬ из того, что ему видеть не позволено, он, встретившись глазами со строгим взглядом Томы, лежащей, поджав почти под подбородок голые колени, смутился и поспешил тотчас закрыть дверь.

Как вдруг услышал:

– Вы что же это, Игорь Сергеевич, у нас ночевали?

Он просунул в щель голову и виновато кивнул.

– Я проспала, мне же в школу пора, а меня никто не разбудил. Забросили все меня совсем… Даже вы не догадались, а ведь у нас сегодня контрольная по физике.

Он так и не понял, шутит она или нет, но ему подумалось, что, попроси она его еще ночью, чтобы он разбудил ее, навряд ли он посмел бы это сделать.

Ему казалось несовместимым то, что связывалось в его сознании с образом этой прелестной девушки с таким пошлым понятием, как школа. Он с детства терпеть не мог школу, и страх перед учителями и классной доской до сих пор остался в его крови. Будь его воля, он всех детей определил бы на домашнее обучение, и уж, конечно, своих, если бы они у него были, никогда не отдал в такую школу, где учился сам.