Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Вы же уже уходите?

— Мы надеемся, что вы с Маратом найдёте общий язык. И Каринка тоже очень хочет, чтобы вы помирились.

— Вот, значит, как, — тяну зловеще. Дочку буфером между нами поставили. Не буфером даже — живым щитом. — А мы разве ссорились? Мы с тобой ссорились, Марат?

Он молчит, тоже явно не ждал, что родители цирк устроят перед Каринкой. Вот только ему это представление на руку. Спасибо, что хоть молчит пока. Смотрю на дочку, мягко улыбаюсь:

— Я уже говорила тебе, мышонок, что мы с папой не поругались, а папа больше меня не любит.

Так бывает, люди расстаются. Ты по-прежнему его любимая девочка.

— А мне папа сказал, что любит, — заявляет Каринка. Скриплю зубами, мама победоносно улыбается.

— Папа полюбил другую женщину, — говорю ровно, хотя внутри всё дрожит от гнева и отчаяния. Почему опять я, почему я разгребаю?! Почему опять это чувство вины?! Быстрый взгляд на Марата — бледнеет. — И она родила ему сына.

О тишину, повисшую к комнате, можно порезаться. Хватит уже ходить вокруг да около и делать вид, что всё можно починить.

Смотрю на Каринку, она — на меня, потом на Марата. Глаза заполняются слезами, и у неё, и у меня. Тянусь к ней, вырывается, срывается с места и несётся в свою комнату.

— Теперь вы все счастливы?! — рявкаю на родителей и Марата и бегу за ней, но на полпути меня останавливает Марат. Качает головой:

— Я сам.

Психолог сказала, что я не должна лезть в отношения дочери и отца, я и не лезла, но то, что Марат принял решение поговорить с Каринкой, приятно согревает.

— Надеюсь, теперь вы поняли, что это конец, — говорю устало, выхожу на балкон. Видеть их не хочу. Вскоре хлопает входная дверь. Нагадили и ушли. Хотя, что ни делается — всё к лучшему. Выдернули последнюю занозу, теперь лечить.

***

Марат

Рассказать Каринке. Легко сказать. После разговора с Агатой полез в интернет искать ответы на свои вопросы. И тут тесть с тёщей. Подсобили, блядь, от души… За дверью детской всхлипы. Захожу, прикрываю за собой. Каринка лежит на кровати под одеялом, сжалась в комочек, горько рыдает, и сердце сжимается.

Вот к этому я шёл все эти годы? Сажусь на край кровати, касаюсь острого плечика.

— Уйди, — говорит она приглушённо.

Обычно каждую обиду можно было легко развеять, просто обняв. Держал Каринку, пока не затихала и не обнимала в ответ. Сейчас бессмысленно.

— Я тебя очень люблю, — начинаю, поглаживая по спине. — И я виноват. Перед тобой, перед мамой. Но тебя очень-очень люблю.