Иногда под дурным градусом в нем просыпался злобный ерник, скандальный мужичонка, но потом дурь проходила, и он, милейший и теплейший, дарил книги – «человеку, с которым легче вдыхать…» и так далее.
Еще большим фаворитом был ныне покойный и незабвенный Юра Казаков, замечательный мастер прозы. Он был похож на огромного ребенка с круглой головой, на которой волосы то ли все уже вылезли, то ли еще не начали расти. К нему все и относились отчасти как к ребенку, хвастливому, немного жадному, удивительно наивному и в то же время гениальному.
Ужасно было слушать его, когда он начинал рассказывать свои творческие замыслы. Он нес такую чушь, что невозможно было себе представить, как эта чушь в конце концов преображается в очередной мастерски отделанный, светящийся и умный рассказ. Какая химия переваривалась в этом сосуде? Однажды, шатаясь безобразной толпой, остановились помочиться в темном дворе. Завершив этот суворовский подвиг, компания двинулась дальше и вдруг обнаружила, что Казакова забыли. Вернулись и увидели, что он сидит во мраке на каком-то приступочке и смотрит на поленницу дров.
Кисть его руки прошлась в волнообразном движении. Смотрите! Видите? Там была березовая кора на тех дровах, и она светилась в грязной дыре…»
В этом «суворовском подвиге» (?) я участия не принимал, ибо был литератором областным, а не столичным.
Однако есть еще одно свидетельство – стихотворное. Мне оно представляется более художественным."
"Комаров по лысине размазав,Попадая в топи там и сям,Автор нежных, дымчатых рассказовШпарил из двустволки по гусям.
И, грузинским тостам не обучен,Речь свою за водкой и чайкомУснащал великим и могучимРусским нецензурным языком.В духоте замызганной хибарыОн ворчал, мрачнее сатаны,По ночам: – Какие суки бабы!По утрам: – Какие суки мы!А когда храпел, ужасно громок,Думал я тихонько про себя:«За него, наверно, тайный гномикПишет, нежно перышком скрипя».Но однажды ночью, темной-темной,При собачьем лае и дожде,Не скажу, что с радостью огромной,На зады мы вышли – по нужде.
Совершая тот обряд законный,Мой товарищ, спрятанный в тени,Вдруг сказал мне с дрожью незнакомой:«Погляди, как светятся они!»Били прямо в нос навоз и силос,Было гнусно, сыро и темно.Ничего как будто не светилосьИ светиться не было должно.Но внезапно я увидел, словноНа минуту раньше был я слеп,Как свежеотесанные бревнаИспускали ровный-ровный свет.И была в них лунная дремота,Запах далей, северных, лесных.И еще особенное что-то,Выше нас и выше их самих.
