Понятно было и дураку, что его отличие, его явная иность бросалась в глаза даже слепому, весь его образ привлекал много внимания: и восторженного, и озлобленного, и полного недоверия напополам со злостью, прочие смотрели с неприкрытым вожделением. А такому существу, как Аэлирн, лишнее внимание было ни к чему, он и сам умел его добиваться, если желал. А потому я начинал раздумывать над тем, нужно ли его принуждать к браку, в котором он будет отмечен королевской «благодатью», в котором он, пусть и не получит власть, но будет выделяться из прочих едва не сильнее меня? Стоило же мне задать этот вопрос, как он с пеной у рта принялся утверждать, что если кто и получит «звание» моего мужа, то это только он и Виктор и никто более, чуть не переходил на крик.
Это его ранило. Как и те крылья, что мягко шелестели за его всегда такой несгибаемо-гордой спиной. С одной стороны созданный свободным, он был лишён её, пусть и желал более всего на свете. Я не корил его за то, но обращал это неприятное чувство на себя.
И порой ловил себя на мысли о том, чтоб содрать с себя метку, разорвать нашу связь и пусть всё катится в пропасть. Вовремя останавливал свои руки, переставал расчёсывать лопатку, понимая, что никому не сделаю лучше."
"Волноваться приходилось и за Виктора, который всё больше молчал и пребывал где-то внутри своих мыслей, редко когда он приходил спать в королевскую опочивальню, но уж если брался учить меня, то не отвлекался на лишнее, на эмоции, представал передо мной суровым воином, которому нет дела до чего либо кроме меча.
Если бы не моя внутренняя измождённость и полная голова мыслей и забот, я б уже давно с ним разругался в пух и прах, однако времени на то абсолютно не было. И окончания бесконечного марш-броска я ждал, как спасения, понимал, что тогда придёт ясность и определённость. Пусть придётся всё так же заниматься нежеланной политикой, экономикой, пусть придётся вести самостоятельные проверки фортификаций и медленно, но верно собирающейся армии, пусть Совет возжелает поговорить со мной, когда на голове моей будет «тяжёлая корона», метаниям придёт конец.
Я сравнивал свои «замужество» и коронацию с гильотиной — они отсекут прошлое, как голову подсудимого, отрежут путь назад и брыкаться будет бесполезно. Точка в истории мальчишки Льюиса, который усердно штудировал книги и учебники по медицине, усердно учился в поте лица своего и старался быть незаметным, лишь бы не выказать свои особенности, будет поставлена раз и навсегда.
