Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Я не слышал этого от отца, а мама тихонько шептала его перед сном, но только когда я был маленьким… Или пока это не услышал отец, я уже не помню, — тяжелые руки папы легли на мои плечи, рывок, и я оказалась прижатой спиной к его груди. — Мы виноваты… Мы очень виноваты перед тобой. И ты можешь сердиться, можешь выгнать нас. Но все равно знай, что ты наша единственная дочь, и что мы тебя любим.

Моё сердце взорвалось… Из глаз хлынули слёзы.

Мой папа сказал «люблю»?

Мой смурной, без меры строгий и невыносимо упрямый папа признался, что любит меня?

Я уже не плакала.

Я рыдала, как маленькая девчонка. Целовала его теплые ладони, потиралась щекой о морщинистую кожу, оглаживала огромный перстень с черным камнем.

Любят…

— Кара, ты мой бриллиант. Идеальная огранка, совершенство внешнее и чистота внутренняя. А Нино… Ещё то видео, звонки знакомых, друзей, этот шквал шумихи, тонны сплетен… Я просто не мог поверить!

— Но… Но поверил, — захлёбываясь, прошептала я.

— А в плохое всегда верится проще. Ты злишься, негодуешь, думаешь, где совершил ошибку в воспитании! А потом происходит откат… Душа пустая, сердце сухое, потому что нет больше моего лучика.

По выходным не звенит её смех, никто не тюкает по темечку с напоминаниями о записи к врачу, никто тихонько не оплачивает счета, не сидит в моём кресле, свернувшись калачиком под клетчатым пледом. И тогда наступает реальность… В который осознаешь, что этот идеальный бриллиант воспитали совершенно неидеальные люди, — такого откровения, такого количества слов я никогда не слышала от папы.

Не ощущала этих объятий, не чувствовала железобетонной опоры, за которой можно быть маленькой девочкой.

— Не прощай нас, Карина, — вдруг заговорила мама. — Слышишь, дочь? Не смей нас прощать! Я — мать! Я должна быть на твоей стороне, даже если в твоей ладони зажат нож! Я должна быть периной, жилеткой, сундуком с советами! А не тряпкой…

— Ты на мать не сердись, — хрипло рассмеялся папа и… о Боже! Он прилюдно, при всех обнял и её! Сгрёб нас в охапку, как букет любимых цветов, и начал целовать в макушки.

— Это я… Всё это сделал я.

— Я люблю вас, папа и мама, — шепот продирался сквозь распухшее от спазмов горло. И озарение пришло так внезапно… А ведь я тоже ни разу не говорила этого своим родителям. Жалась, не могла надышаться, не могла поверить в реальность, но украдкой всё равно смотрела мужа.

— А я люблю вашу дочь! — прогромыхал Куталадзе. — Люблю!

Глава 49

Бедро обожгло горячим прикосновением.

Легкое, нежное, бережное.