Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Почему, как случилось, что в мгновение — спичка, брошенная в лужу бензина, — это вспыхнуло, переросло в сметающее все желание без возврата и микроскопической возможности вырваться?

Он не жалел! Пусть даже потом так по шеям получит, что мало не покажется, и головы не сносит, — не жалел!

Да найдите хоть одного нормального мужика в трезвом уме и твердой памяти, который может пожалеть о таком!! Вот честное слово — все мечтают именно так! Чтобы потерять контроль, голову, чтобы чувствовать, что женщина отдается тебе вся, целиком, до потери сознания, и улетать вместе с ней, чувствовать это обоюдное растворение… да господи боже мой!

Жалеть?! Сейчас!

Другое дело, когда все взял, то желательно, чтобы она еще не захотела взять и все остальное — тебя целиком и полностью, с потрохами, как человеческую единицу противоположного полу, теперь безраздельно принадлежащую ей.

Брать — да! Такое!! Да, всегда, и сам все отдам, что имею в этот момент, — в сексе, в неистовом откровенном единении — все отдам, всего себя, и помру на тебе с радостью! За такое и помереть не жалко!

Но что после… извини, это не мой поезд.

К кому-нибудь другому — помоложе, менее циничному, менее свободному. А я старый холостяк.

М-да, от мыслей таких гордо поднятый было «флаг» пораженчески приспустился.

«Надо поспать. Пойти, лечь рядом с ней и просто поспать, и контролируй свои руки, мозги и член, Ванечка!»

Просто поспать!

Санька дрыхла в той же позе, в которой он ее оставил, — на спине, раскинув руки в стороны, заботливо прикрытая махровой простыней.

Он улегся рядом, остановив себя, когда потянулся к ней неосознанно обнять. Сашка перевернулась на бок, обхватила его одной рукой за талию, вздохнула легонько во сне.

Он осторожно высвободился из-под ее руки, отодвинулся на самый край кровати, чувствуя, как закипает в нем раздражение.

— Гуров, — сонно пробормотала Сашка, — если ты еще чуть-чуть сдвинешься, то свалишься с кровати, а ты и так не совсем целый.

Он рассмеялся!

Да пошло оно все, хотя бы до утра!

И передвинулся к ней, и принял в свои объятия, сильно, крепко, с радостью освобождения, и поцеловал все синяки и разбитые губы.

— Спи! — приказал он ей шепотом.

Чувствуя, как на него снисходит такое умиротворение и спокойствие, какого не чувствовал миллион лет, может, никогда.