Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Иван поднял руку, обхватил ее затылок и поцеловал, на сей раз по-настоящему!

Сильно. С вырвавшимся из самых потаенных глубин, о которых и не догадывался, надрывом.

И Сашка ухватилась за него, прижалась, как за последний спасительный скалистый уступ над пропастью, и отпустила себя, первый раз в жизни разрешив себе, позволив ни о чем не думать, а просто быть!

Иван даже застонал, почувствовав эту перемену в ней, благодарно принимая капитуляцию, не перед ним и не перед обстоятельствами — нет, перед самой собой.

Он отодвинулся от нее, заглянул, совсем близко, в глаза — плавящееся в золоте балтийское серебро — удостовериться, что все правильно понял.

— Я хочу тебя! Сильно! Как только увидел, хочу!

— Да! — никакого шепота, смятения, смущения бессмысленными условностями.

Он правильно понял. Он все понял, почувствовал правильно!

— Да! — повторила Сашка.

И потащила с него футболку, ухватив за край, стянула неловкими, торопливыми движениями, швырнула куда-то белым флагом и, наклонившись, поцеловала в живот.

Иван зарычал, придержав ее голову за затылок.

А Сашка застыла! Изменилось все сразу — ее настроение, одна волна, в которой они были, — он остался, а она вынырнула! Он переполошился. Что?!

Нет!! Только не сейчас!!

— Гуров, мы не можем!! — потрясенно, отчаянно, с нотками рыдания в голосе воскликнула она.

Господи, боже мой, да что еще?!

— Почему не можем? — удалось как-то вытолкнуть ему слова.

— Ты избит! Ты весь синий!! У тебя, наверное, все болит внутри, ты…

«Слава тебе, Господи!» — возрадовался Иван.

— К черту все это, Сашка! — заорал он, резко подтянув ее к себе. — Сейчас меня остановить уже нельзя! Пристрелить можно, остановить нет!

Она кинулась его целовать! Сама!

— Меня тоже! — сквозь поцелуи орала она в ответ. — Пристрелить!

«Пресвятая Богородица и все апостолы иже с ней! — выплыло откуда-то у него в голове. — Благодарю вас!»

И он рванул с нее свою футболку, в которую она была упакована после душа и которая полетела вторым белым флагом в неизвестность.

Последним дополнением в абсолютной, безоговорочной обоюдной капитуляции куда-то исчезли ее трусики.

— Сашка! — хрипел он, не понимая, что говорит. — Сашка, все!

— Все! — соглашалась она радостно.

Он взревел, сгреб ее в охапку одним широким быстрым движением и бегом ринулся из кухни, через коридор, ногой распахнув, не останавливаясь, дверь в спальную — кровать!

И упал вместе с ней.